Свежие комментарии

  • Ivan Stanchin
    Хорошая кормушка искать в темной комнате черного кота. К сведению автора наибольшую достоверность дают названия рек ...Финно-угорские на...
  • Александр XII
    Кузнец делал? Ну-ну! Винты точил, барабан с чётким разделением по секторам и просверлил (кувалдой, наверное) аккуратн...Первый в истории ...
  • Александр
    Вы в курсе,что Киевская Русь-чисто историогрфическое понятие из 19 века?Варяжские имена п...

Выкрутасы гумилёвики 4

Выкрутасы гумилёвики 4


САМАЯ СТРАШНАЯ КНИГА ГУМИЛЕВА



В этнографию Гумилев зашел как бы с черного хода. Этнографы изучали современные народы, а Гумилев – историю этносов, в большинстве своем уже исчезнувших, то есть занимался сугубо академическими фундаментальными исследованиями. Правда, его академическое исследование сейчас страшно читать.
В 1974 году в издательстве «Наука» под грифом Института востоковедения АН СССР вышла новая книга Гумилева – «Хунны в Китае». История создания этой книги и ее место в научном наследии Гумилева не вполне ясны даже почитателям Гумилева.


С одной стороны, «Хунны в Китае» – прямое продолжение «Хунну». Гумилев начинает там, где остановился в 1960 году: раскол хуннов во II веке нашей эры, победы сяньбийцев над хуннами и упадок древнего Китая, который так и не смог насладиться плодами победы над врагом, пятьсот лет угрожавшим его границам.
Окончание «Хуннов в Китае» – прямой переход к «Древним тюркам». Гибель химерной империи Тоба-Вэй – конец древнего Китая и конец древнего кочевого мира – освободила сцену для новой исторической трагедии. Исчезли старые декорации, погибли почти все герои, появилось пространство для новых.
Вскользь сказано даже о героях будущей «пьесы», например о полумифическом Ашине, который откочевал с отрядом соплеменников на Алтай.

Его потомки создадут Тюркский каганат.


«Хунны в Китае» написаны позже других частей степной трилогии/тетралогии, хотя Гумилев начал собирать материал для будущей книги еще в лагере. 30 июля 1955 года он писал Эмме Герштейн, что довел историю Срединной Азии до X века нашей эры. Значит, события IV–V веков (время действия «Хуннов в Китае») в лагерных черновиках отчасти хотя бы отражены, но в середине пятидесятых в распоряжении Гумилева не было его этнологической теории, да и многие данные предстояло еще перепроверить.


По словам самого Гумилева, за «Хуннов в Китае» он взялся после «Поисков вымышленного царства», то есть в 1970 году. Работал он тогда очень быстро и писал очень много, но книга надолго застряла в издательстве. Редактор В.В.Кунин несколько раз заставлял Гумилева переделывать книгу и несколько сократил ее. Наталья Викторовна и много лет спустя вспоминала, как «издевался» над ее мужем проклятый редактор, а сам Лев Николаевич жаловался: «Очень трудно мне было ее печатать, потому что редактор Востокиздата, которого мне дали, — Кунин такой был – он издевался надо мной так, как редактора могут издеваться, чувствуя свою полную безопасность».
Читатель уже знает, что словам Гумилева не всегда можно верить. Лев Николаевич вообще не любил, чтобы его редактировали. В конце восьмидесятых Гумилев говорил: «Я сам себе редактор!» – и друзья делали так, чтобы редактор только значился в выходных данных книги, но в текст не вмешивался. Кроме того, Лев Николаевич искренне считал себя «гонимым» ученым, а потому и в работе добросовестного редактора видел происки своих врагов.
На мой взгляд, правка книгу не испортила, что признал и сам Гумилев в предисловии к «Хуннам в Китае»: «Новый образ книги радует сердце автора».
Радует, признаюсь, и сердце немногочисленных читателей. «Хуннов в Китае» знают намного меньше, чем другие книги Гумилева. У многих просто не доходят до нее руки, ведь все спешат прочитать «самое главное», то есть «Этногенез и биосферу», «самое интересное», то есть «Древнюю Русь и Великую степь». Даже «Хунну», кажется, больше привлекает внимание, хотя бы как первая книга Гумилева. Сергей Лавров едва упоминает «Хун нов в Китае», разумеется, рядом с «Хунну». Обе книги показались ему «отчаянно трудными» из-за бесконечного потока совершенно незнакомых имен: Ван Ман, Цзун Ай, Тоба Гуй, Лю Юань, которого ни в коем случае нельзя путать с Ли Юанем, и еще десятки, если не сотни. В глазах европейца или русского все они сливаются в общий поток, кажутся неотличимыми, как лица самих китайцев.


Между тем «Хунны в Китае» интересны не только востоковедам. Это первая монография Гумилева, посвященная межэтническим контактам и этническим химерам. Научное значение книги выше, чем у всей степной трилогии, а для современной России она должны быть намного интереснее, чем «Древняя Русь…» или «От Руси до России». Надо вчитаться, чтобы понять эту увлекательную и очень страшную книгу.




ХИМЕРА НА ХУАНХЭ



Если «Поиски вымышленного царства» были историческим детективом, то «Хунны в Китае» – античная трагедия, где роль безжалостного и неумолимого рока исполняют открытые Гумилевым закономерности.
Стиль, как всегда, выдает в Гумилеве не только ученого, но и поэта: «Схватка тибетского яка с сяньбийским тигром весьма благоприятствовала китайскому дракону, но этот неуклюжий ящер опять все прозевал». В основе композиции – развернутая метафора пожара: «Тление», «Вспышка», «Костер», «Пожар», «Накал», «Полымя», «Три цвета пламени», «Зарево», «Огни гаснут», «Угли остывают», «Пепел».


Речь о пожаре межэтнической войны, продолжавшейся больше двух веков. В истории Китая эта эпоха называется «Шестнадцать варварских царств».
Все началось с массовой миграции кочевых племен. Французский тюрколог Рене Груссе сравнивал ее с Великим переселением народов, погубившим Римскую империю. Гумилев считал, что миграция степняков была вынужденной: в III веке Центральную Азию поразила засуха, и кочевники, чтобы не умереть от голода и жажды, поселились на северной окраине Китая. Ки тайцы их приняли кисло, но хуннам и переселившимся позднее сяньбийцам-муюнам (древним монголам) деваться было некуда. Китайские чиновники обижали мигрантов, даже продавали в рабство (чего церемониться с северными варварами?). Зато знатные хунны получали китайское образование и приобщались к величайшей культуре Восточной Азии. Но китайцами они так и не стали, китайцев своими не считали. Китайский сановник Цзян Тун писал, что варвары, переселившиеся в Китай, «пропитаны духом ненависти до мозга костей». Кочевники до поры до времени терпели, ждали своего часа.


Наконец хунны выбрали себе шанъюя (правителя) и восстали. Обстоятельства складывались благоприятно: великий Китай слабел от внутренних смут, дворцовых интриг и коррупции, всегдашней спутницы бюрократических империй. Китайцы в то время были народом многочисленным, но сравнительно инертным и невоинственным. Хунны победили и стали хозяевами огромной страны, и вот тут уж они дали волю своей ненависти: «Опьяненные победами, они выместили на китайском населении свои обиды и принесли ему столько горя, что установление мира между народами, населявшими Срединную равнину, стало не только невозможным, но и неприемлемым для обеих враждующих сторон».
Предводитель восставших хуннов Лю Юань не хотел резни, он получил китайское образование, был не только доблестным, но и культурным человеком. Лю Юань хотел мира между китайцами и хуннами, говоря, что воюет не против китайского народа, а только против дурного правительства. Но его подданные рвались истреблять китайцев. «Эту армию не надо было подталкивать и воодушевлять на бой – ее просто было невозможно удержать», — пишет Гумилев.


Победоносные хунны создали хунно-китайское государство, а сам Лю Юань принял китайский титул вана (правителя), а затем объявил себя императором.
Потомки мигрантов стали оккупантами. Ради развлечения знатных хуннов поля китайских земледельцев превращались в охотничьи угодья. Чиновник-хунн мог потребовать у китайца красавицу дочь, быка или лошадь. Если тот отказывал, китайца всегда можно было обвинить в каком-нибудь уголовном деле и примерно наказать.


Потомки Лю Юаня правили страной недолго. Вскоре хунны растеряли свою пассионарность, а с нею и свою древнюю доблесть, но не обрели мудрости и трудолюбия китайцев. Через два поколения жизни в чужом климате, в чужом ландшафте, в окружении побежденного, но многочисленного и крайне неприятного для хуннов народа этническая традиция хуннов разрушилась. Они уже не пасли скот, а жили за счет китайского населения.
Моральные нормы были отброшены. Шла стремительная деградация народа. Примером умственного и нравственного уродства был наследный принц Ши Суй. Случалось, он приглашал на пир наложницу, «которая пела, играла на лютне или плясала перед гостями, после чего их угощали… ее мясом, украшенным ее отрезанной головой». Ни Китай до переселения хуннов, ни кочевья Великой степи не знали ничего подобного. Царевич даже попытался убить отца, но его вовремя разоблачили и казнили.


Гумилев всегда хуннам симпатизировал, оправдывал, превозносил их заслуги перед человечеством – от изобретения штанов до спасения западных стран от китайской угрозы. Но здесь и Гумилев вынужден признать: «Хуннские мечи и голод превратили богатую долину р. Вэй, житницу Северного Китая, в обширное кладбище».


В конце концов возмутились даже терпеливые китайцы. В 350 году, сорок шесть лет спустя после восстания Лю Юаня, приемный сын императора китаец Жань Минь совершил переворот и позволил китайцам истребить хуннов и кулов (цзэ, цзэлу). Китайцы взялись за дело с таким энтузиазмом, что во время геноцида «погибло множество китайцев с возвышенными носами». Жань Минь пошел навстречу своему народу, а у китайцев в то время была одна цель – изгнать северных варваров, оккупировавших Поднебесную.


Но гибель южных хуннов не положила конец войне. На место хуннов и кулов пришли свирепые муюны, с запада в страну вторгались тибетцы, собственную империю попытались создать тангуты. Наконец, из Сибири пришли племена тоба (табгачи), родственные муюнам, но находившиеся под влиянием вовсе экзотичной для Срединной империи тунгусской культуры (они даже носили косы, как тунгусы). Табгачи держались дольше других, потому что дольше сохраняли свое этническое своеобразие. Но и они в конечном итоге начали терять свою этническую тра дицию и деградировать: «перестали обращаться к своим родовым духам и заполнили возникшую в психике пустоту… пьянством. Этот порок поразил больше всего их, не имевших повода бунтовать против своего хана…» В конце V века табгачи все больше забывали свои обычаи и перенимали китайские: «Императрица Фэн установила при своем дворе китайские моды. <…> Для детей знатных табгачей учредили школу с китайскими учителями». Табгачское государство становилось китайским. Процесс ускорил император Тоба-Хун II. В 495 году он запретил родной язык, одежду, прическу. Вместо них вводились китайский язык, одежда, прическа. Табгачские имена менялись на китайские, табгачам даже запретили браки с соплеменниками. Покойников запретили хоронить в степи. В сущности, тобатабгачи повторили судьбу хуннов, кулов и муюнов – они исчезли как народ, пусть и не так мучительно, как хунны.

Выкрутасы гумилёвики 4


МУЛЬТИКУЛЬТУРНАЯ ХИМЕРА



Кто же виноват в этом кровавом кошмаре, продолжавшемся дольше двух веков? «…ответственность за разорение Северного Китая и гибель южных хуннов стоит возложить на Лю Юаня, который, увлекшись гуманистическими иллюзиями, не ведал, что творил», — пишет Гумилев. Лю Юань был уверен, что китайцы и хун ны могут жить в мире, стоит только установить разумный и справедливый порядок. Точно так же считал тангутский правитель Фу Цзянь II: «Фу Цзянь II сказал своим приближенным в духе либерального гуманизма: "Китайцы и варвары – все мои дети. Будем обращаться с ними хорошо, и не возникнет никакого зла"».


Иноплеменников Фу Цзянь II пытался задобрить, «привязать к себе милостью и материальной заинтересованностью». И все было хорошо до первого серьезного испытания. В 383 году Фу Цзянь II начал войну с южнокитайской империей Цзинь, слабой и нежизнеспособной. Казалось, исход войны предопределен. Но огромная армия Фу Цзяня состояла в основном из мобилизованных китайцев, которые после первой же неудачи просто дезертировали – разбежались (битва на реке Фэй). Боеспособность сохраняли немногочисленные тангуты и сяньбийцы, но когда сяньбийцы восстали, Фу Цзянь II отправил подавлять восстание сяньбийского же офицера, который тут же перешел на сторону повстанцев. Лоскутная империя распалась, а Фу Цзянь II, древнекитайский или, точнее, древнетангутский сторонник интернационализма и мультикультурализма, погиб в 385 году.


Но в чем же ошибки этих умных, талантливых, справедливых правителей? Почему древнекитайский мультикультурализм окончился катастрофой? «…Идея торжествует лишь в том случае, если она верна, — замечает Гумилев. — Осуществление неверной идеи влечет за собой тяжелые последствия, особенно когда оно проводится последовательно. Фу Цзянь II был человеком по тому времени образованным, но не профессиональным ученым. Это значит, что он был дилетантом. Ему были близки логические построения, а не иррациональная действительность, и он уверовал в то, что этническая принадлежность – рудимент, неактуальный в его просвещенном государстве».


Но этнос не рудимент первобытности, не миф, не выдумка и даже не социальное положение (наподобие сословия), которое можно сменить. Не только этногенез, но и межэтнические контакты определяются объективными законами, а не доброй или злой волей политиков, дипломатов, военных: «Когда астрономы наблюдают близкое прохождение большой планеты и малого метеора, то их не удивляет, что последний, подчиняясь силе тяжести, либо падает на планету, либо становится ее спутником. И ни планета, ни метеор, ни законы тяготения не виноваты, потому что в природе нет места понятию вины. Но когда соприкасаются разные по быту и культуре этнические и суперэтнические целостности, разве может быть иначе? Воля и настроенность отдельных людей растворяются в статистических закономерностях этногенеза, отличающихся от законов природы только меньшей изученностью».


Хунны, муюны, кулы и даже табгачи были несовместимы с китайцами. Разница стереотипов поведения вызывала в лучшем случае непонимание, а в худшем – отвращение. Например, у хуннов и вообще у всех степняков Центральной Азии того времени был обычай: после смерти старшего брата его жены переходили к младшему брату, а жены и наложницы отца после его смерти переходили к сыну (кроме, разумеется, матери). Китайцев такой обычай шокировал, они считали это легализованным инцестом. Когда молодой хуннский шанъюй и по совместитель ству китайский император начал посещать гарем своего отца, первый министр империи китаец Цзинь Чжун объявил, что император живет с «собственными матерями», и поднял китайских патриотов на борьбу с потерявшим стыд варваром. Императора убили, его семью – истребили.


Степняки и китайцы жили как нервные, раздражительные и абсолютно чуждые друг другу соседи по коммуналке, только контакт на уровне этническом намного масштабнее и страшнее персонального уровня коммунальных споров.
Жизнь двух и более враждебных друг другу этносов на одной и той же территории превращает государство и общество в химеру – образование нестойкое и опасное для людей, в него входящих.


Сам термин «химера», «химерная целостность», «химерная конструкция» Гумилев заимствовал из… паразитологии. В этой науке «химерной конструкцией» называется сосуществование паразита и хозяина. Вероятно, сравнение все-таки не вполне удачное. Не обязательно один этнос эксплуатирует другой. Народы могут быть равноправны, как нации и национальности в бывшей Югославии, но положение этнической химеры от этого не станет прочным. Точнее будет античное значение слова «химера»: сочетание несочетаемого. Огнедышащее чудовище с головой льва, телом козы и хвостом дракона. Создание мрачное, злобное и нежизнеспособное.


Химеры обычно появляются на границах суперэтносов, когда не только в одной стране, в одном государстве (это еще куда ни шло), но в одном регионе и даже, бывает, в одном селении живут представители народов, друг с другом несовместимых. Жизнь в химерном государстве не обязательно тяжела. Например, в Югославии при Тито жили богаче, чем в соседней Болгарии, но страну раздирали межнациональные противоречия, которые и привели к развалу государства и кровавым столкновениям в Хорватии, Боснии, Косове.


Выкрутасы гумилёвики 4

«РАСПАЛСЯ ЖЕЛЕЗНЫЙ ОБРУЧ…»



Вообще-то отношения даже дружественных этносов могут быть конфликтны, ведь сами различия между людьми – уже повод для ссоры. Вспомним известное нам осеннее письмо Глотова ко Льву Николаевичу, где есть еще и такие слова: «Вначале все эти "не так" даже милы, а потом начинают раздражать: "Что за черт, все не по-русски!"»


К счастью, химера – не единственная форма межэтнических контактов. Возможны и другие варианты. Ассимиляция – поглощение одного этноса другим – как правило, происходит при неконфликтном этническом контакте, но возможна ассимиляция даже в этнической химере – поглощение тех же таб гачей в V веке китайцами. При пассионарных толчках возможна интеграция – создание нового этноса при слиянии нескольких старых.


Наконец, Гумилев выделил еще две формы межэтнических контактов, при которых этносы не сливаются, но и не враждуют: ксения (т. е. «гостья») и симбиоз. Ксения – нейтральная форма: народы живут рядом, не сливаясь, но и не мешая друг другу, как шведы и финны в современной Финляндии, валлийцы и англичане в Уэльсе, русские и башкиры в Уфе. При симбиозе, положительной форме межэтнических контактов, возникают отношения дружественные, когда этносы не соперничают, а взаимно дополняют друг друга. Гумилеву представлялось, что симбиоз и ксения совершенно различны, хотя на самом деле их разделение – научная проблема, Гумилевым до конца не решенная.


Более того, Гумилев допустил здесь логическую ошибку. Характер межэтнического контакта при химере или ксении определяется комплиментарностью, но симбиоз, помимо положительной комплиментарности, связан еще и с разделением труда: негры банту обеспечивают пигмеев железом, а пигмеи помогают банту ориентироваться в тропическом лесу, земледельцы-русские продают половцам зерно и покупают у них мясо и т. д. Но при чем здесь комплиментарность? Это же нормальный товарообмен. А торговля преодолевает любые границы, даже связанные с комплиментарностью. Если следовать логике, то своеобразный симбиоз был даже у китайцев с хуннами: китайцы поставляли хуннам просо, а сами покупали у них лошадей. Между тем комплиментарность у этих народов была как раз отрицательной, что Гумилев и доказал.


Вообще сама идея гумилевского симбиоза очень напоминает «комменсализм» из сочинения русского этнографа С.М.Широкогорова: «Хотя каждый из комменсалистов может быть не зависим один от другого, но они могут видеть и взаимную выгоду: охотник может быть обеспечен продуктами земледелия в случае временной голодовки, а земледелец может иметь некоторые продукты охоты – мясо, меха, кожи и т. д. Примером таких отношений могут быть русские поселенцы Сибири и местные аборигены, а также этносы Южной Америки, уживающиеся на одной территории, — земледельцы и охотники Бразилии».


Если есть этносы, враждебные друг другу, а есть дружественные или по крайней мере нейтральные, значит, надо найти, что же именно возбуждает ненависть между народами. Межнациональная ненависть иррациональна, стало быть, бессмысленно искать ее причины в экономических интересах коммерсантов и политических амбициях государственных деятелей. В двухвековой войне на Хуанхэ не были заинтересованы ни «северные варвары», ни китайцы, однако война шла и кровь лилась. Гумилев объяснял конфликт китайцев и степняков несовместимостью их стереотипов поведения, их этнических традиций: «Одних защищал от врага род, других – государство. Сообразно всему накопленному и передаваемому из поколения в поколение опыту кочевники и китайцы сложились в разные, не похожие друг на друга суперэтносы, с разными стереотипами поведения и разными системами отсчета повседневных идеологических понятий. Произнося такие слова, как верность, честность, дружба, благодарность и т. п., хунн вкладывал в них один смысл, а китаец – другой».


Гумилев прав. Даже семьи различаются между собой, что же говорить о народах?! Это явление, характерное и для древнего Китая, и для современной России, и, допустим, для Европы XIX века. В декабре 1867 года Федор Михайлович Достоевский с возмущением писал своему другу Аполлону Николаевичу Майкову о порядках и образе жизни в Германии и Швейцарии: «Нравы дикие, о если б Вы знали, что они считают хорошим и что дурным».
Гумилев в своих теоретических трудах приводил множество примеров несовместимости стереотипов поведения. Греки презирали скифов за пьянство, а скифам были отвратительны греческие вакханалии. Крестоносцев возмущало многоженство арабов, арабы считали европейских женщин бесстыдницами, потому что те не закрывали лица чадрой. Чужие обычаи раздражают, оскорбляют, но еще хуже другое: различаются сами понятия хорошего и дурного, приемлемого и невозможного. И чем дальше этносы друг от друга (не географически, а этнопсихологически), тем напряженнее должны быть отношения между ними. Поэтому Гумилев и пишет, что контакты между суперэтносами чаще всего приводят к возникновению химер.


Эпоха варварских царств не была исключением. Северные варвары не раз появлялись в Поднебесной то как завоеватели, то как наемники или даже союзники. Но всегда их отношения с китайцами оканчивались плохо.
Даже удачный, на первый взгляд, опыт первых ста лет империи Тан привел Китай к беде, что и описано Гумилевым в лучших главах его монографии «Древние тюрки». Основоположники династии Тан Ли Юань (император Гаоцзун) и его сын Ли Шиминь (император Тайцзун) умели находить общий язык с северными варварами и привлекали боеспособных степняков в китайскую армию.

Центральная Азия превратилась в «резервуар великолепной боевой силы», из которого императоры Тан черпали наемников для бесконечных войн с тибетцами, корейцами, голубыми тюрками и уйгурами. Но нет для государства большей опасности, чем армия, укомплектованная инородцами. Для китайцев тюркские головорезы были ничем не лучше обычных варваров, а тюрки вели себя с мирным китайским населением как с чужаками.


Имперская гвардия, как говорят,
Быть может, и очень храбра на войне,


Но грубое варварство этих солдат
С туфанями может сравниться вполне.


Я слышу народа китайского стон.
Плывут мертвецы по великой реке,


А женщин и девушек, взятых в полон,
Терзают от их деревень вдалеке, —


писал китайский поэт Ду Фу


Степняки были недовольны, что образованные китайцы не давали им продвинуться по службе, и в 575 году взбунтовался танский военачальник тюркского происхождения Ань Лушань. Он занял обе столицы танского Китая, Лоян и Чаньань, а его солдатня зверствовала над беззащитными китайцами. Война быстро превратилась в межэтническую: «Солдаты знали, что они идут к захвату власти для защиты своих прав; китайцы понимали, что идут варвары – ху, которых надо истреблять. Единство империи лопнуло по шву».


Своими силами подавить восстание не удалось, и китайцы вынуждены были пригласить для борьбы с повстанцами своего злейшего врага – уйгурского хана, так что «лекарство» оказалось таким же страшным, как и сама «болезнь». Победа над мятежниками стоила Китаю огромных жертв, а еще одно великое многонациональное государство доказало свою нежизнеспособность: «Распался железный обруч империи Тан, и народы, полтораста лет скованные им, разошлись, и каждый стал на свой путь развития», — заключает Гумилев.


P.S.
Но можно ли доверять востоковеду Гумилеву, которого синологи постоянно попрекали незнанием китайского и вольной интерпретацией источников? Слово специалистам.


В 1976 году журнал «Природа» напечатал две рецензии на «Хуннов в Китае». Одну, исключительно положительную, почти восторженную, написал доктор географических наук М.П.Петров, другую – известный московский синолог Л.С.Васильев (Киму Васильеву он только однофамилец).


Васильев был к Гумилеву строже. Но, перечислив все недостатки книги, Леонид Сергеевич неожиданно заключил: «Это отнюдь не означает, что всё в построениях Л.Н.Гумилева сомнительно и недостоверно. Как раз напротив, очень многое схвачено вполне точно, изложено достаточно убедительно и в принципе соответствует тому, как это реально протекало».


В переводе с научно-дипломатического это означало: хотя Гумилев в синологии дилетант, но его выводы данным науки не противоречат.
Васильев совершенно признал и главную идею книги: «…столкновение двух культур, двух традиций, кочевой и оседло земледельческой, трагично для обеих: несовместимость их слишком очевидна, что и приводит к катаклизмам, к своеобразной аннигиляции этносов. В принципе эта идея справедлива… (выделено мною. – С.Б.)».


Леонид Сергеевич, видимо, так же вжился в историю китайского народа, как Гумилев – в историю евразийских кочевников, и судил со своей, китайской точки зрения. Поэтому он сделал оговорку: Гумилев неверно понял суть трагедии. Трагедия – это «проникновение инородного тела в социальный организм», то есть сама миграция кочевников. Их гибель или ассимиляция в Китае вовсе не трагедия, а неизбежный результат столкновения несовместимых традиций. Васильев оказался даже более жестким гумилевцем, чем сам Гумилев. Погибли народы и погибли, таков закон.

Части 1,2,3

http://historicaldis.ru/blog/43751870477/Vyikrutasyi-gumilyo...


http://historicaldis.ru/blog/43777695122/Vyikrutasyi-gumilyo...


http://historicaldis.ru/blog/43435799368/Vyikrutasyi-gumilyo...

Картина дня

наверх