Берестяные грамоты — 2019: кто украл бобров? Орки?!

Понятный пересказ лекции Алексея Гиппиуса об археологических находках года

Автор Дмитрий Сичинава

 

В понедельник, 28 октября, в МГУ состоялась традиционная лекция о берестяных грамотах из находок текущего года. Второй год подряд лекцию читал лингвист Алексей Гиппиус. За несколько недель до внезапной смерти в декабре 2017 года академик Андрей Анатольевич Зализняк, читавший эти лекции много десятилетий, сказал Гиппиусу, посмотрев запись одного из его докладов: «На ближайшие тридцать лет я за эти лекции спокоен».

Эта лекция сильнее напоминала времена Зализняка, чем дебют Гиппиуса в прошлом году: докладчик гораздо больше писал мелом на доске и задавал вопросы, приглашая слушателей читать тексты грамот в интерактивном режиме, а легендарный подоконник девятой поточной аудитории был снова занят слушателями.

 

 

2019 год принес «берестологам» одиннадцать находок. Девять грамот нашлось в Новгороде, и две — в Старой Руссе. В Новгороде находки были сделаны на Троицком 15-м раскопе и раскопе на улице Литвинова-Лукина (в обоих случаях первая половина XII века), Троицком 16-м раскопе (это начало XIV века), а в Руссе — на Пятницком (вторая половина XIII века). Как и в прошлом году, нашлось четыре целые грамоты, по одной с каждого раскопа. Однако качество их куда хуже, самая длинная — это всего 16 слов (причем в одной из целых грамот нет ни одного слова, только несколько букв), и общий объем гораздо скромнее: замечательных писем и драматических жизненных ситуа­ций вроде «проданного сына» и злой мачехи, ругающей падчерицу «вражи­ной», как в прошлом году, не нашлось. Тем не менее кое-что любопытное и в историческом, и в лингвисти­ческом отношении в новых грамотах имеется.

Более того, были найдены не только грамоты, но и еще один объект, содержа­щий текст. Археологи довели до конца работы на «Дубошине-II», раскопе в Новгороде, начатом в 2017 году и принесшем последние грамоты, с которыми работал академик Зализняк. Это один из самых глубоких раскопов в истории новгородской археологии. Здесь в самых нижних слоях (3-я четверть XI века) обнаружили костяное навершие для рукоятки плети с владельческой надписью «ги помози рабѫ своемѫ Пѣтрови» и красивую монограмму некого Дмитра(Дъмитръ)  :


Таких монограмм было известно уже немало (примерно 15 штук) — правда, пока только в надписях на стенах новгородского Софийского собора. Этому повальному увлечению предавались дьяки XI века, кодируя так свои имена. Например, в 1998 году была найдена резная рукоять ковша XI века с изуми­тельной по сложности резьбой и таким текстом:


Здесь переплетены буквы из записи «Гаврилъко пъсалъ». Аналогичная монограмма «Радко псал» есть в Софийском соборе.

Но это еще не все. Чуть ниже монограммы Дмитра на нашей рукояти можно различить еще одну монограмму:


Хочется прочесть «Витофт» (имя литовского князя конца XIV — начала XV века Витовта) — это, конечно, ерунда (в частности, в XI веке в этом имени не могло быть никакого «ф»), но мы пока не знаем, что это такое; это загадка для буду­щих исследователей.

В этом году новгородские археологи работали совсем рядом с изученным в 2010-е годы «берестяным Клондайком» — усадьбой Ж Троицкого раскопа, той самой, где было найдено почти 100 грамот, в том числе 37 писем легендарного Якима (вторая половина XII века), а также живших раньше братьев-купцов Луки и Ивана. Такого изобилия грамот на новом участке нет, зато есть несколько фундаментов печей. В новгородской летописи упоминается пожар, начавшийся с печного двора (как в свое время предположил лингвист Вадим Борисович Крысько, обозначенный словом «печъне»), и именно такие печные дворы, скорее всего, перед нами.

На этом участке есть грамоты, связанные с людьми, уже нам известными по усадьбе Ж: тут и Яким, и брат Луки Иван. В этом году найдена (вернее, вывалилась из стенки раскопа) грамота № 1114, где упоминается еще один персонаж с соседней усадьбы Словята. По необычной форме буквы «к» исследо­ватель Савва Михеев смог отождествить почерк с рукой писца еще нескольких раньше найденных грамот. Позже нашлась написанная тем же почерком грамота № 1116, а почерк грамоты № 1115 отождествился с № 1050. То есть все три грамоты, найденные на этом участке в 2019 году, написаны уже известной нам рукой.


Вот грамота № 1115 — целый документ. Всего два слова:

сьдославе присълале 

Некую вещь прислал некто Сьдослав. А может быть, перед нами верительная грамота человеку, который пришел от Сьдослава с некоторым сообщением?

Это имя интересно лингвистически: в ранее известных берестяных грамотах встретились Содослав и Сьдеслав, тут несколько иной вариант. Изначально это имя или Съ-дѣ-славъ, от глагола «сделать», «содеять», или Сь-дѣ-славъ, от той же основы, что в слове «здесь». Между тем былинный Садко (Содко) не кто иной, как носитель того же имени Съдеслав. 

В фрагментарной грамоте № 1114 речь идет о том, что надо заплатить за сукна, а жеребца не продавать:

… (∙)[з](∙) (=7) на ∙ӏ∙ (=10) [cть л]оу[к]ън (ъ)
жицемъ на соукънѣхъ 
а жеребъка не продаите 

Жицемъ, казалось бы, конец какого-то имени на -жич (вряд ли слова «княжич»; торговать сукнами для княжичей мелковато). Первая строка читается сложнее, но там можно разобрать «7 на 10-сть лукон», то есть 17 лукошек (вероятно, меда). Но что же такое «жицемъ»? Это «житьце», уменьшительное от «жито»; рано пал редуцированный гласный «ь», и соче­тание -тц- упростилось. Смысл получается идеальный: «заплатите 17 лукошек зерном, а жеребца не продавай­те»: практика таких натуральных выплат вместо денежных очень хорошо известна. «Ну, так житом давай, коли денег нет», — сказано в рассказе «Питерщик» писателя-этнографа XIX века Сергея Максимова. В сербских источниках «лукна жита» приравниваются к одному динару. 


Грамота № 1116. Текст также сохранился не полностью:

… къ новидоу продаже то ти в (ъ) …
… не даи же скота никомоу[ж](е) …
…же то ти въ въръвонѣ— …


«Къ Новидоу» — это ошибка вместо «къ Съновидоу»; Сновид — хорошо извест­ный нам персонаж с соседней усадьбы (возможно, отец братьев-купцов Ивана и Луки). Перед нами первая строка грамоты, адресованной этому человеку. Получается, что основной текст письма начинается со слова «прода­же» — «штраф». Надо предположить, что это еще одна ошибка, вместо «про прода­же» — «а что касается штрафа». Такую структуру текста мы знаем по берестя­ной грамоте № 6 из Пскова, где каждая рубрика письма начинается со слов «про то-то и то-то». Дальше просто — «не давай денег („скот“ в значении „деньги“ — скандинавское заимствование) никому». А что это за «въръвонѣ» в последней строке? Сейчас мы знаем (хотя далеко не все, встретить это слово многие могут разве что у Жюля Верна или в «Моби Дике») слово «ворвань» — «жир, вытоплен­ный из сала морских млекопитаю­щих». Это тоже скандина­визм, родственник слова «нарвал», получившийся путем сложной цепочки ассимиляций и диссимиляций (др.-исл. náhvalr, др.-швед. narhval > *norvon- > ворвон-).

В древнерусском слово «ворвонъ» обозначало не жир, а самих морских животных, как засвидетельствовано в единственном — красивом, почти стихотворном — примере из «Александрии» (якобы Александр Македонский это видел в Индии): «ворвwни многи и велики видѣхомъ ходяща по земли» (в греческом тексте стоит «тюлени»)  . В нашем тексте речь идет о тюленьих кожах: скорее всего, о какой-то сумме за них («в ворвонѣхъ»).

На Троицком 16-м раскопе нашлись грамоты XIV века. Вот полный маленький документ № 1117:

демен[т]-‐
и ꙗково и‐
леꙗ захаре‐
ꙗ туфтѣи 
балины


Дементий, Яков, Илья, Захарья — все просто и скучно, полные христианские имена. Но вдруг финал: «Туфтей Балины»! Это уже сложнее.

С Туфтеем мы еще не встречались: есть целый ряд диалектных неодобритель­ных слов типа «тюхтей» — неповоротливый человек, который «одно сломает, другое разобьёт», — или «тюфтяй», есть фамилия Тюфтеев. Вариант с началом ту- встречается гораздо реже; в Бородинском сражении в 1812 году погиб прапорщик 6-го Егерского полка Туфтеев. А вот знаменитое слово «туфта» к нашему Туфтею/Тюфтею отношения, скорее всего, не имеет: вариант «тюфта» для этого слова неизвестен, само слово «туфта» довольно позднее.

Фамильное прозвище Балины отмечено с XVII века; автор этимологического словаря Александр Аникин сравнивает это имя с «обаляй» — то есть «рохля, разиня, ротозей» (от «обвалять»), примерно то же, что и Туфтей. Получается, что Туфтей Балин — достойный сын своего отца, и в нем угадывается персонаж фольклорного масштаба. Очевидно, перед нами список пяти братьев Балиных: «Было у Бали пять сыновей, / Четверо умных, а пятый Туфтей».

А зачем составлялся этот список? Ответ нам может дать следующая грамота, лежавшая буквально рядом. Грамота № 1118 — самый большой физически и по количеству слов документ этого года. В этом почерке очень много зер­каль­ных (повернутых вокруг своей оси) букв, почти как у знаменитого автора грамот Якима. Это реестр некоторого сбора:

…ть взѧлѣ с Лазоремъ другъ полъ семѣ бѣлѣ,
оу Боткова сына :з: (=7) бѣлъ,
оув Олекси полъ семѣ бѣлѣ,
оув Обакши :s: (=6) бѣлъ, 
оу Дорофѣѧ гривна,
оу Нездилѣ на дву :г:и: (=13)  


Что такое «Ботков сын», мы еще недавно не поняли бы, но теперь понятно, что это «Болтков», от слова «болтать» (известная фамилия Боткин объясняется так же). В последней грамоте Зализняка (№ 1102) слово «полтина» два раза напи­сано как «потина»; этот замечательный диалектный рефлекс Андрей Анатольевич в своей последней работе назвал «эффектом Лукерьи», по имени женщины, писавшей это письмо. Такой переход (например, он есть в слове «солнце») сейчас продолжают находить в грамотах: так, загадочный «кобяжанин» из грамоты № 831 — это, скорее всего, слово, родственное названию колбягов, хорошо известной категории древнерусского населения скандинавского происхождения.

На -ть в начале первой строчки грамоты кончается то, что «берут», — скорее всего, «подать». Интересно, что платят они примерно одинаковые суммы в белках — семь, шесть, шесть с половиной («пол семь») или на двоих 13 (то есть 6,5 дважды). Половина белки имела, как известно, одно ушко на шкур­ке (полная белка называлась «обеушная»). Пять раз по семь белок — это гривна. Не исключено, что Дорофей заплатил 1 гривну за пять человек, точно так же, как пять братьев Балиных.

Интересно, что такое «другъ». Вероятно, это редкое интересное наречие со значением «вместе с кем-нибудь» (ср. у Блока «Мы сам-друг над степью в полночь стали»), «в рамках общего дела», отмеченное в немногочисленных древнерусских источниках.

Грамота № 1122 представляет собой фрагментик либо того же, либо анало­гичного документа с таким же зеркальным ятем:

…[г/т/б]омъ шесть бѣл[ъ] … 


Соблазнительно думать, что здесь в начале фрагмента — «с другомъ», еще один вариант той же формулировки. В грамоте № 601 есть запись: «…а Станиславоу со дроугмо 7 гривено …» Раньше переводили «с товарищем», но лучше видеть здесь смысл «с еще одним человеком, с напарником».

На раскопе на улице Литвинова-Лукина (Лукина — древнее название, Литвино­ва — советское) найдено три грамоты. Одна, № 1119, — несколько букв, хаотич­но разбросанных по бересте, а две представляют собой небезынтересные документы. В грамоте № 1120 читается:

(ѿ)         [н]а къ или не съли отрока шъле …
…лони товаръ[ц]а [възло]жити на [мѧ] … 


Это письмо к Илье: «Не шли отрока (то есть не направляй ко мне судебного исполнителя для взыскания долга). Я пошел…» (то есть «сейчас отправляюсь»). Во второй строке можно прочесть «товарца возложить». В пергаменной Смоленской грамоте есть место, где товар «вскладывают» на волок, то есть грузят на специальную переправу между реками.

Грамота № 1121 была в древности уничтожена очень тщательно. Тот, кто ее рвал, еще и расслоил, оторвав верхний слой бересты. Это, видимо, фрагмент протокола судебного дела, последовательные записи об эпизодах кражи (ср. официальную формулу «а се…», то есть «а вот…»). Это древнейший образец древнерусской судебной документации: для ранних веков (XII–XIII) у нас почти нет записей такого рода.

… [: и ѧ]з[ъ] крале бебрꙑ : про дан[ь] :и: (=8) гриве :
въ беб[ръ]хъ : а се крали :к: (=20) мѣ[х]ъ ѫ мило‐
            мъ тать въ… … (грв)[ноу] .:


«Бебры» — это, конечно, «бобры» (такая форма слова часто встречалась на Руси — она есть в том числе в «Слове о полку Игореве»). Для начала грамоты напрашивается чтение «князь», но князь, ворующий бобров, — не более вероятная фигура, чем княжичи, торгующие сукном. 

Скорее всего, написано «язъ», то есть «я». Выясняется, что в начале перед нами не что иное, как чистосердечное признание грабителя, который крал бобров. Похожие показания есть в поздних документах XVII века, где выявляется целая организованная преступная группировка, разумеется, с участием официального стража порядка:

«Да в нынешнем же во 156-м году (то есть 1648 году) ноября в 29 день пойман тать Тимошка с поличным. И тать Тимошка пытан, а в распросе и с пытки винился: Яковлева человека Нелединского грабил, а товарищи с ним были Ивашко Гончей, Федка Куроедка, Микитка Тулещик, Судного Московского приказу пристав Логинко, да гулящей человек Игнашко». 

Далее в грамоте упоминаются «8 гривен за бобров», слова «про дань» — возможно, конспективная запись дальнейших показаний вора или заголовок следующей части. Потом речь идет о краже 20 мехов у Мило… (Милонега, Милоста) и упоминается «сам тать».

В заключение Гиппиус рассказал о двух грамотах из Старой Руссы. В последней прошлогодней грамоте из этого города, № 49 (в каждом городе — своя нумера­ция грамот), был длинный список розмир — мер соли, взятых у разных людей. Юбилейная грамота № 50 очень похожа, здесь упоминаются тоже «розмеры» (более древняя форма того же слова) и «берковцы», несомненно, все той же соли, производством которой Русса славилась. Должников зовут Борис, Твердята и Иван: 

(ꙋ бо)риса две розмере : ꙋ твер‐ 
[д]ѧте розмьра ꙋ евана по‐
(л)[ъ] [берковеска ꙋ] (-)[р]  н- 


Грамота № 51 — это полный документ из 16 слов (вторая половина XIII века):

ѿ маѯима къ онании 
поведи кони :г: (=3) соловои 
боурꙑи орка ï седла възмï 
а спроста поѥди 


Максим приказывает Онании привести трех коней. Нужно взять седел и ехать к автору тут же («с проста»). «Поведи» и «поеди» называют одно и то же событие, но первое, если угодно, с перспективы коней, а второе — с точки зрения человека.

Первые два коня названы по мастям («соловóй и бурый»; под ударением — -ой, без ударения — -ый, как в современном языке). Третий — какой-то «орка». Что это за «орки» в XIII веке? Оказывается, сильный боевой конь назывался «орько», уменьши­тельное от «орь». Интересно, что именно этот, самый главный конь, с максимальным «социальным статусом», — одушевленный, а двое, названных мастями, нет. Скорее всего, Орько — это его собственное имя, кличка, как Сивка-Бурка.

Источник ➝

О сомнительном участии древнерусских священников в боевых действиях

Сейчас в интернете активно распространяется интересная статья о месте и роли духовенства в средневековой Руси (Грачёв А.Ю. К вопросу о роли и месте духовенства в военной организации Древней Руси // Псковский военно-исторический вестник. 2015. № 1. С. 43-47). Пожалуй ключевой темой статьи (отразившейся даже в названии) является участие древнерусского духовенства в боевых действиях.

В принципе эта проблема рассматривалась еще в нулевых годах в работе А.Е. Мусина и монографии О.В. Кузьминой. Более того, нетрудно заметить, что автор данной статьи практически дублирует соответствующий кусок книги последней (Кузьмина О.

В. Республика Святой Софии. М., 2008. C. 70-71), приводя абсолютно те же самые аргументы в пользу участия попов в сражениях. Однако, из приведенных в этих работах свидетельств источников только 2 однозначно сообщают об участии попов в боевых действиях. Это вопрошание сарайского епископа Феогноста в конце XIII в., простится ли попу убийство на войне, из которого как раз напрашивается вывод, что попы не регулярно участвовали в сражениях. Иначе такие вопросы не были бы актуальны - на них бы знали ответ.

Второй пример касается Псковской земли и относится к XIV cт. Изборский поп Руда во время обороны города от ливонцев бросил "вся оружие" и бежал в Псков. Таким образом, можно сделать однозначный вывод, что иногда древнеруские священники участвовали в сражениях. Но судя по всему это не было регулярным явлением, если уж сам епископ не знал, простительно ли им убивать на войне, или нет.

При этом даже если священник сопровождал войско именно как священник - на войне он тоже рискует жизнью. Не исключено что именно такой поп из Русы находившийся в рушанском войске, и погиб на войне с литовцвми в 1234 г. Не исключено что именно из этих соображений псковские попы в XV в. не хотели быть мобилизованными на войну - даже в качестве войсковых священнослужителей все равно рисковали головой. Интересно что когда они нашли в трудах святых отцов запрет на мобилизацию с церковных земель, псковичи "не взяша с них ничего в помочь". То есть, вероятно, и что-то неодушевленное, что тоже не решились брать с церковных владений.

Если бы эта статья вышла в нулевых годах, все это было бы интересно. А теперь она мало того что не оригинальна, так уже и не актуальна. Сейчас специалистам давно известно, что попы иногда в битвах участвовали. Теперь надо бы не столько задаваться целью создать очередную яркую концепцию, а спокойно отделить зерна от плевел, выявив те свидетельства источников, которые однозначно сообщают о непосредственном участии священников в боях, и задаться вопросом, можно ли говорить о том, что оно носило регулярный характер. Что, собственно говоря, я и попытался сделать в настоящей заметке.

Еще автор пишет об особых дружинных попах (в чем, по сути, и заключается фактически вся новизна статьи). Где же он их находит? В двух свидетельствах об участии священников в походах дружинников и одном свидетельстве как князь, получив отказ от новгородского владыки повенчать его с участием новгородских попов, пошел к себе на княжий двор и там его с его избранницей повенчали "свои" - КНЯЖЕСКИЕ попы в расположенном на княжеском дворе Никольском храме (нын. Николо-Дворищенский собор). Понятно, что у князя в его владениях были свои попы, которые больше подчинялись ему, чем городскому архиерею. Но при чем здесь "особое" дружинное духовенство?! Печально, что автор, рассуждая о дружине, опирается исключительно на старую монографию А.А. Горского, игнорируя новейшее фундаментальное исследование П.С. Стефановича.

Еще автор делает ответственное заявление, что на Руси духовенство в домосковский период не выделилось в отдельное сословие всего лишь на том основании, что священникам не полагалось давать сан, пока не выкупятся из холопства Но специалистам по средневековой Руси известно, что в холопство попадали люди разного социального статуса и иногда выкупались.
Напротив, на основе новгородского материала можно сделать обратный вывод, что духовенство в домосковский период представляло собой отдельную социальную группу, сильно отличавшуюся по своему положению от мирян.

В Новгородской судной грамоте в отличии от светских страт оно не входило в политическую общность "Великий Новгород" и неоднократно противопоставлялось в новгородском летописании "новгородцам" и "всему Новгороду" (Несин М.А. Первая монография о новгородском вече // Valla. 2016. № 2(3). С. 103) Новгородские источники не очень регулярно фиксируют участие игуменов, попов, клирошан в общественной жизни - разве что при выборе кандидатуры нового владыку или при встрече приезжавших в город архиереев. Существует точка зрения, согласно которой в вечевых актах духовенство незримо сливалось в зависимости от чинов с разными социальными светскими группами. Но пока что она не доказана. Как и мнение о непосредственном участии новгородского духовенства в вечевых собраниях (Несин М.А. Архимандриты вечевого Новгорода // Novogardia. 2019. № 4. С. 93-94)

В целом, создается впечатление, что статья отстала лет на 5-10. Я понимаю, что сейчас борьба со стереотипами -дело святое, и она нередко превращается в самоцель. Но все же стоит учесть, что с перестройки прошло целое поколение и историческая наука нуждается сейчас уже не столько в ярких сенсационных концепциях и борьбой со старыми взглядами, сколько с комплексном, взвешенном и обстоятельном исследовании древнерусских реалий....

Несин М.А.

Популярное в

))}
Loading...
наверх