Свежие комментарии

  • Михаил Бутов
    Gerry Embleton - известный в Европе иллюстратор и реконструктор военного костюма разных времён и народов. Он хорошо с...Армии волжских бо...
  • Алексей Андреевич
    нарисовали и нарисовалиАрмии волжских бо...
  • Никифор
    Спасибо! Упоминаний совсем чуть...Наших вестей о том прошлом гораздо больше..Описание Новгород...

Патриотизм и державное сознание в России: становление и эволюция IX—XX вв.

Подъемы и спады в жизни государств связаны с материальным фактором (включающим экономический, промышленный, военный, сельско­хозяйственный потенциал и людские ресурсы), а также несколькими нематериальными, среди которых не последнее место принадлежит патриотизму, мессианской и державной идее.

Если мессианская идея (национальное призвание) предлагает пути совершенствования личности, народа и человечества, то державная идея предполагает затянуть как можно больше людей и народов в орби­ту собственного государства. Мессианской идеей арабов с VII в. и осма­нов с XIV в. было распространение благородных идей Корана, русских в XVI—XVII вв. — убеждение в том, что российское православное царство укажет истинный путь спасения, французов в 1789 г. — великий призыв «Свобода, равенство, братство». Высшим призванием немцев с конца XVIII в. считалось осуществление свободной разумности в мире.

Советских людей с 1917 г. вдохновляла идея всеобщей социальной справедливости и освобождения человечества от ига капитала. Нацио­нальная идея США держится не только на американской мечте («каждый может стать миллионером»), но и на кредо, что образцу «самой процве­тающей и демократической стране мира» должны следовать другие на­роды[1]. Державными для тех же народов были идея победоносных завое­ваний Халифата, экспансия Османской империи, Российского царства, всемирной Французской империи, распространение сферы влияния СССР, объединение Германии в 1871 г. «железом и кровью», а с 1933 г. — завоевания мира, глобальные планы Соединенных Штатов.

Философы включают патриотизм в политическое, национальное (этническое) и моральное сознание[2].

Патриотизм — бескорыстная любовь и преданность родной стране, своему народу, языку, обычаям, культуре — имеет внеклассовый и вневременной (вечный) характер[3]. Без агрессивности и чувства превосходства над другими нациями (без национализма и шовинизма) благородный и воз­вышающий патриотизм обладает абсолютной и непреходящей ценностью. Предпосылки патриотизма восходят к первобытно-общинному строю, — например, семейный, родовой и племенной патриотизм[4]. К святыням патриотического сознания относятся духовная доктрина (ре­лигия), родной язык, название страны и (не всегда) преобразованное своей культурой историческое пространство (родная земля, ее террито­риальная целостность)[5]. «Огромное пространство составляет филосо­фию всей русской истории» (Г.В. Вернадский)[6].

Державное сознание (государственный инстинкт, гражданская державность, державная воля, «державность», оборонное сознание) — это предан­ность своему государству (державе) и стремление служить его интересам. В отличие от патриотизма державное сознание «намертво спаяно» с госу­дарством и меняется во времени. Оно возникает при рождении государств, им могли руководствоваться как при деспотиях древности, так и при монар­хии, олигархии и республике в периоды разных формаций и при разном экономическом состоянии государств. Современный тип державной пре­данности появился при возникновении нынешних наций в конце XVIII в.

Историки и публицисты зачастую не разводят понятия патриотизма и державного сознания[7]. Заменять державное сознание понятием «государственный патриотизм» нежелательно, ибо часто любовь и преданность народу, желание лучшей доли для Родины толкали людей на борьбу с собственным угнетающим народ государством. «Революци­онный патриотизм» вступал в противоречие с державными чувствами[8].

В случае внешней опасности или при утверждении справедливых национальных (мессианских и государственных) идей державность дает людям огромную силу. При гипертрофии государства она перерождает­ся в великодержавие, угнетающее свой и чужие народы.

Носителями державного сознания могут быть главы государств, кня­зья, императоры, президенты, правительства, парламенты, кадровый со­став вооруженных сил, сословия с корпоративным сознанием, крестьян­ство, рабочие и интеллигенция.

Одновременно патриотической и державной гордостью народов являются доблестные деяния предков при защите своего края (героический эпос), войны и подвиги при расширении его пределов. У французов это эпоха Жанны д'Арк, давшей пример пламенного патриотизма, у литов­цев - время государства «от моря до моря» Витовта (1352—1430), у узбеков — правление Тимура (1336—1405), у монголов — сверхдержава национального гения-хранителя Чингисхана (1206—1227), у уэльсцев — эпоха самостоятельности в XIII в., у сербов — юнацкий эпос о Марко Кралевиче XVIII в., у кабардинцев — Нартский эпос (и адыгский этикет), у мирово­го еврейства — библейские победы, «богоизбранность» и ожидание свое­го спасения от Мессии. До сих пор еще существует польская державная идея «Польша — форпост западного христианства на границе «азиатской дикости». На втором плане у всех народов - гордость своей национальной культурой, наукой и т. п.

Уровень «державной воли народа» меняется в зависимости от количества ее рядовых носителей, накала державных эмоций, сознания нацио­нальной исключительности и от одаренности вождей-государственников, способных в той или иной степени воспринимать высшие духовные идеи.

Этот уровень может быть:

а) нулевым, если нет активной тяги к обустройству своего отдельного государства (например, у угро-финских народов Поволжья в XIX в., у белорусов в XVIII в.);

б) «становящимся» — при устремленности к обретению собственного государства (например, у украинцев с середины XVI в. и до начала XVIII в., потом — со второй половины XIX в.);

в)  «полноценным» — при развитой государственности;

г)  «великодержавным» — при стремлении к региональной гегемонии над соседними государственными образованиями (так было в Речи Посполитой в XVI в., во Франции и Швеции в XVII - начале XVIII вв., в России в конце XVIII - начале XIX в., СССР с 1939 г.);

д) «фанатическим» - при стремлении к глобальному мировому господству (Римская империя, империя Чингисхана, Французская империя при Наполеоне, Британская империя в XIX в., Японская империя и «Тре­тий Рейх» в XX в., США в XXI в.).

История формирует патриотизм и державный дух наций, и наоборот, сознание народа складывает его историю. Антиподом патриотизма яв­ляется национализм, который «связан более с ненавистью к чужому, чем с любовью к своему»[9]; антиподом державного сознания - государст­венный и национальный нигилизм, который всплывает на поверхность при спаде государственности.

Ниже рассматривается русский патриотизм IX—XV вв. и три цикла державного сознания: в средневековой России (1462-1605), в эпоху Романовской династии (1613-1917) и в эпоху СССР (1917-1991), между катастрофами четырех смут в XII-XIII вв., 1605-1612, 1917-1921, 1989-1993 гг.[10].

Вслед за СМ. Соловьевым и В.О. Ключевским «допетровское время» (1613-1689) включается в «эмбриональный» период Романовской им­перии, а «истоки» царства возводятся к середине XV в.

Основная концепция раздела книги: в древнерусском дружинном государстве, в независимых княжествах Древней и средневековой Руси всегда существовал общерусский патриотизм. После образова­ния централизованной державы при Иване III к нему добавилось и дер­жавное сознание, которое вплоть до XXI в. испытывало резкие пере­пады одновременно со взлетами и падениями государства. Чтобы ярче выделить это положение, изложение ведется не по хронологии, а параллельно - по циклам подъема, апогея и спада державных чувств.

 

* * *

 

Подъем. Момент зарождения патриотизма и державного сознания трудно выявить. Достаточно четко улавливаются скачки, совпадающие, как правило, с успехами и неудачами народа или государства.

Варяжские князья Рюриковичи, рассматривая Древнюю Русь как свое родовое владение, стремились расширить ее пределы и защитить от вра­гов. Уже в IX-X вв. варяги приняли обычное право «Закон Русский», на­звание «русы», южнорусский знак - двузубец, славянские имена, поклонялись Перуну. Русь изначально была многонациональным государст­вом, но языком межплеменного и международного общения скандина­вов на Руси уже в IX в. был восточнославянский. Само название «Русь» тоже было славянского, древнерусского происхождения[11].

Древнерусские князья при варяжской пассионарности и славянской массовости воевали с Византийской империей в 907 и 911 гг., совершали походы в Закавказье в 913—914, 944—945 гг., громили Хазарию в 965 г. и даже пробовали отнять у Византии ее владения. Русский князь скандинавской крови Святослав высоко ставил честь Отчизны: «Да не посрамим Земле Руские, но ляжем костьми, мертвый бо срама не имам». Вместе с тем киевляне осуждали Святослава за его «варяжскую» ненасытность к чужим землям и забвение интересов своей страны. Святослав, в отличие от своего сына Владимира Святого, не был включен в былинный эпос и в пантеон народных заступников-патриотов.

В эпоху Средних веков и Нового времени скачки военно-державной мо­щи и сознания происходили в 1471 — 1473 гг. (победы над Новгородом), 1500—1503 гг. (победы над литовцами и ливонцами), в 1654—1667 гг. (вой­на с Речью Посполитой и воссоединение с Украиной), в 1709— 1714 гг. (по­беды в Северной войне), 1757—1761 гг. (победы в Семилетней войне), а в эпоху социализма — с середины 1930-х гг. и особенно после Великой победы в 1945 г.

Московская династия Даниловичей (1276—1598) стала «силовым центром России» (П.А. Флоренский) с середины XV в. Именно тогда Даниловичи осознали свое превосходство над князьями Северо-Восточ­ной Руси. Крупнейший властитель средневековой Европы Иван III Вели­кий (1462—1505) объединил конгломерат независимых и полусвобод­ных русских княжеств в единое великорусское государство с прочной структурой. С этого времени можно говорить об общевеликорусском государственном инстинкте, тогда как ранее в каждом суверенном кня­жестве существовал свой местный патриотизм и свое державное со­знание.

До этого почти все русские земли поплатились веками страданий за «бездержавность» князей. В 1237—1240 гг. растерзанные усобицами русские княжества были повержены монгольским колоссом. «Силовое поле» монгольского гиганта в то время было несопоставимо большим по сравнению с любым народом Евразии. В войске Чингисхана, вобрав­шем в себя огромные силы Азии, каждый воин, вдохновленный «пред­определением Вечного неба», ханом великого народа и Ясой (сводом за­конов), был державником своей «Всемирной империи».

«О, светло светлая и украсно украшена Земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми... горами крутыми холми высокыми, дубравоми чистыми, польми дивными... городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными и князьми грозны­ми, бояры честными, вельможами многами. Всего еси исполънена Земля Русская, о прававеръная вера християньская!» — этот зов из «Слова о погибели Земли Русской» показывает, с какой пронзительной болью звенел общерусский патриотизм над поверженными русскими землями. С 1238 г. князья поневоле участвовали «за едино» в ордынских похо­дах на Северный Кавказ, на русские земли Великого княжества Литов­ского (во второй половине XIII — первой половине XIV вв.) и против дру­гих русских княжеств. Вместе с тем ханы не покушались на духовную свободу завоеванных народов и православие нигде не подавлялось. Это сознавал князь-полководец Александр Невский. Русь была раздробле­на и обескровлена. Подавляя стихийные антиордынские бунты, князь сберегал народ от больших «кровопусканий». Местные летописцы с се­редины XIII в. по середину XIV в. взывали не к общерусскому патриотиз­му, а к «честной славе сынов Твери», к защите «святой Софии» (Новго­род), «святой Троицы» (Псков), «святой Богородицы» (Владимир). Еди­ничны упоминания «за князя», «за правую веру», «за народ».

Представлений о защите Русской земли в 1263—1380 гг. не было[12]. При ослаблении связей между княжествами, русские люди включали се­бя в систему Золотоордынской державы, даже восставая против баска­ков или сражаясь против литовцев. Право силы и воля «волжского царя» не подвергались сомнению, власть местных князей исходила от ханов, а не от Бога, в повседневном обиходе были медные монеты с арабской вязью и ордынской двуглавой птицей. Улетучивалась даже православная солидарность: в 1375 г. новгородские ушкуйники разграбили и сожгли Кострому и Нижний Новгород, продав в Булгар захваченных русских женщин. И тем не менее опорами общего патриотического сознания оставались единая до 1458 г. митрополия Всея Руси, единые для всех княжеств культура, церковно-славянский язык, кириллица, летопись «Повесть временных лет» и династия Рюриковичей. С 1374 г. в Москве стали собираться привозные (из Византии) христианские реликвии — Москва становилась хранительницей православных святынь и духовным центром русских земель.

В провальную эпоху «огрубевшего и одичавшего духа» (Г.П. Федотов) «учитель и наставник всей Русской земли» игумен Сергий Радонежский (3 мая 1314 — 25 сентября 1392) смог внушить поверженным людям веру в общерусское дело. Преподобный Сергий заложил духовные основы России, укрепил противостояние Орде и стимулировал рост «отчизнолюбия». В борьбе за национальное единство независимое в 1374—1381 гг. Московское княжество впервые за 140 лет порабощения одержало над ордынцами победы — на р. Воже (вместе с рязанцами) в 1378 г. и на Ку­ликовом поле в 1380 г. Русская рать вдохновлялась тогда покровительст­вом святой Богородицы, багряным стягом Спаса Нерукотворного, хоруг­вями и крестами[13]. Воспитатель и заступник Земли Русской святой Сер­гий на все века стал патриотическим символом. На раку с его мощами возлагались после крещения великокняжеские младенцы, чтобы испро­сить небесного покровительства святого подвижника. Среди четырех Лавр исторической России — Киево-Печерской, Почаевской, Троице-Сергиевой и Александро-Невской — Троице-Сергиева стала самой чтимой.

С конца XIV в. происходит возрождение «общерусского» патриотиз­ма. После победы на Куликовом поле в произведениях русской литера­туры на ведущее место вышло неизвестное в домонгольский период об­ращение «за веру христианскую», на втором месте оставался призыв «за Русскую землю», реже употреблялись выражения «за храм», «за братью свою», «за свою жизнь»[14].

Однако удержать победную наступательность на уровне Мамаева побоища не удалось. Нашествие «законного царя» Тохтамыша вызвало в 1382 г. в Москве панику. Из-за неприступных для ордынцев кремлев­ских стен была выслана делегация, просившая у хана пощады. Смерть, ворвавшаяся в распахнутые ворота, истребила 12 тысяч москвичей и беженцев. При взлете державной воли такая деморализация немыслима[15].

Тем не менее князь Дмитрий Донской добился признания Ордой Великого княжества Владимирского наследственным владением московских князей[16]. В средневековье «стоявший у престола Русской хоругви православный самодержец» Василий I Дмитриевич (1389—1425) и митрополит Киевский и Всея Руси Киприан (1389—1404) не смогли повторить то, что сделал святой Сергий и Дмитрий Донской.

«Русский холокост» повторился при нашествии Едигея в 1408 г. В ужасном смятении и при страшном мародерстве люди бросали жен и детей, не осмеливаясь даже вдвоем или втроем оказать сопротивле­ние одному татарскому воину.

С 1425 г. почти четверть века внутри московского княжеского дома шла ожесточенная распря. 5 декабря 1437 г. казанский хан Улу Мухаммед раз­бил превосходящие русские силы под Белевым. Зимой 1445 г. под Суздалем уступающие по численности ордынские отряды устроили побоище русской рати, позорно допустившей пленение своего великого князя Василия II Васильевича. Страна оказалась в глубоком кризисе. Сознательного стремления покончить с зависимостью от ордынских ханов не было[17]. Ни молит­вы в храмах, ни любовь к родной стране не помогали.

Три века раздоров показали, что без воинственной державности вый­ти из провала невозможно. С середины XV в. в Москве (не в Новгороде, Твери, Рязани или еще где-либо) начался кардинально новый этап цент­рализованной государственности, подкрепленной державными эмоция­ми разных слоев населения. Русская государственность (особенно «военно-организационная машина») была обязана ордынскому насле­дию, но общественная мысль возводила ее только к Византии и Древней Руси. Данническая зависимость усиливала патриотизм, учила «дорожить народною свободой и честью» (Н.Я. Данилевский) и обостряла держав­ное сознание. Основными носителями державных устремлений в XV в. стали дворянские ратники, служившие в коннице и обретшие действен­ный стимул сражаться за центральную власть — поместье. Вместе с ними славянскому «диктатору» Ивану III служили верой и правдой «потомки Чингисхана» — татарские князья со своими джигитами, которые после Крещения быстро русифицировались и стали такими же носителями об­щерусского владычества, как и русские дворяне[18].

Государственное могущество Великого княжества Московского резко возросло после разгрома в 1471 г. 40-тысячного новгородского ополчения на р. Шелонь и инкорпорации в 1478 г. Великого Новгорода с его огромными северными колониями. Это был качественный скачок в истории Великороссии.

Москва, став фактически независимой от Орды, по сути лишь демонстра­цией силы отбросила хана Ахмата в 1472 г. от р. Оки и в 1480 г. от р. Угры. На десять лет (1487—1496) в вассала Ивана III превратилось Казанское ханст­во, и этот державник с не меньшим правом, чем его внук Иван IV, мог утвер­дить за собой уже применявшийся к нему титул «царь» и «самодержец»[19].

«Государь Всея Руси» (т. е. от Западного Буга до Урала и Северного Ледовитого океана) — так обозначил Иван III себя и свою территориаль­ную программу, наследуя в этом идеи своих предков — князей Симеона Гордого и Ивана Калиты. Женившись на племяннице последнего ромейского императора Зое Палеолог в 1472 г., Иван III утвердил в качестве на­следия от Византии государственный герб — двуглавого орла[20]. Подобный орел был и на печатях «Священной Римской империи германской нации», таким образом, русская государственная символика и государственное сознание выходили на «европейский уровень». Уже в 1492 г. Ивана III мос­ковский митрополит Зосима именовал новым Константином, а Москву — Новым Константинополем[21]. Личность великого князя обретала священ­ный характер. В 1503 г. Иван III, используя тягу восточнославянского насе­ления к православному государству (православный патриотизм), лишил Великое княжество Литовское и Русское трети его русских владений.

В период «реконкисты» на землях Древней Руси за годы правления двух державных государей — Ивана III и его сына Василия III (1505—1533) разме­ры Русского государства увеличились шестикратно: с 430 тысяч квадратных километров до 2,8 миллиона квадратных километров. Население к середи­не XVI в. удвоилось: с 2,0—2,75 миллиона человек до 4,0—4,5 миллиона че­ловек[22].

После гибели в 1453 г. «Ромейской империи» — Византии было осозна­но «православное одиночество» русских земель, и около 1523—1524 гг. формулой старца Филофея Псковского «Москва — Третий Рим» было обозначено мессианское призвание России (третьего и последнего «Ромейского царства») как высшего духовного образования на земле, в котором соединились судьбы всех исчезнувших православных государств[23]. Россия осмыслялась как особая цивилизация со своим историческим при­званием. «Призвание, или та особая идея, которую мысль Бога полагает для каждого морального существа — индивида или нации — и которая открывается сознанию этого существа как его верховный долг, — эта идея действует во всех случаях как реальная мощь... она проявляется как за­кон жизни, когда долг выполнен, и как закон смерти, когда это не имело места»[24]. Не земные интересы человека, а справедливость, всеобщее ра­венство перед Богом и «осуществление в согласии с другими народами совершенного и вселенского единства человеческого рода» стало смыс­лом существования России во всемирной истории[25].

Считалось, что если погибнет праведная вера, то «одни русские люди бу­дут неизбывно виноваты в этой гибели»[26]. Общерусская концепция сакраль­ной исключительности «Святой Руси» (духовной Родины) заставляла верить, что даже появление в православном храме иностранца может осквернить святыни. Хотя эта концепция не имела ничего общего с державной идеологи­ей и завоеваниями, но позже к духовной теории «Москва — Третий Рим» стал примешиваться державный смысл. (В течение пяти веков экспансия Москвы на соседние территории трижды рушилась и трижды возрождалась.)

В Смутное время борьба против «иноверцев» в начале XVII в. за русскую государственность мыслилась как священное религиозное противостояние с «вечными врагами и богоборцами», которые «Московское государство выжгли и высекли»[27]. Страстный накал патриотизма, жертвен­ности и мессианской защиты святынь — православия, царя и целостности царства — позволил завершить Освободительную войну победой в 1612 г. В XVII в. «Божественная святость» переносилась на православного царя, который омывал руки после поцелуя даже христианами из Западной Евро­пы. «Русские высокомерны и горды... не придают никакого значения ино­странцу сравнительно с людьми собственной своей страны... Ни один госу­дарь в мире не может равняться с их главою своим богатством, властью, величием, знатностью и достоинством... Все, что у них есть, принадлежит Богу и великому князю»[28]. «У русских есть страсть строить церкви», — пи­сал французский дипломат де ла Невилль[29].

Русско-польская война 1654—1667 гг. привела к поглощению зародившегося очага украинской государственности, резкому усилению России и подъему государственного сознания. Московское правитель­ство, возобновив программу воссоединения всех исторических русских земель, впервые довело своих ратников до Галичины (Львова) и этнической Литвы (Вильно). Невиданно масштабной была внеш­няя колонизация: на Дальнем Востоке — в 1632 г. русские вышли в район Охотска, и границы исторической России стали утверждаться на берегах Тихого океана. Царь Алексей Михайлович (1645—1676) стал и полноценным державником, и центром «вселенского православия».

Его сын Петр Великий всю жизнь положил на то, чтобы свое понимание служения «общему благу» и государству внедрить среди подданных. «Северный исполин» (А.С. Пушкин) поднял державную силу России, превратил ее в сильнейшее сухопутное государство мира и «вывел флот на третью-четвертую позиции в Мировом океане после английского, французского и турецкого».

Целью Петра I было введение России в круг западной цивилизации не в качестве периферийного субъекта, но в качестве ведущей православ­ной империи, овладевшей западными технологиями. Православный им­ператор, «проникнутый просвещенным патриотизмом, отбросил слепой национализм Москвы» (B.C. Соловьев). Необъятность государственного кругозора позволяла Петру I браться задела, к которым не под силу бы­ло подступиться ни одному из последующих русских императоров: воз­вращение р. Амударьи в русло Узбоя для прохода из Каспия в Среднюю Азию и Индию, подготовку великих экспедиций в северной части Тихого океана, разведку пути в Индию через о. Мадагаскар и др.

Несмотря на то что большинство обывателей тяготилось «бессмысленными войнами» и глухо роптало на ненавистную, с 15 лет, военную или гражданскую службу, общий патриотический настрой был победным, как в петровском «Марше Преображенского полка», ставшем в XIX в. главным маршем Российской империи. Глашатаями «развитой» державности и не­ограниченной автократии были вице-президент Синода Феофан Прокопович (1681 — 1736), вице-канцлер П.П. Шафиров (1669—1739), писатель и обер-иеромонах флота Гавриил Бужинский (ум. 1731).

Временное снижение державной воли после смерти преобразовате­ля в 1725 г. свидетельствует о слабости его наследников. Но зерна, по­сеянные Петром Великим, дали дружные всходы к середине XVIII в. Сте­пень патриотизма и державности была проверена в Семилетней войне.

В 1757 г. офицерский корпус и армия шли на Пруссию «с огнем военной ревности» и со «всеобщим предубеждением о храбрости и непобедимо­сти русских войск, с уверенностью сокрушить неприятеля» и даже «за­метать его шапками»[30]. «Виват Россия! Виват драгая! Виват надежда! Ви­ват благая!» — восторгался В.К. Тредьяковский.

После Великой русской революции 1917 г. высочайшая мессианская жертвенность ради всемирной республики Советов, вера в братство всех угнетенных и в коммунистический идеал охватили людей разных национальностей. В первые годы Советская Республика опиралась на «социалистический пролетарский интернационализм», а не на «русский патрио­тизм». Стержневой народ Северной Евразии пожертвовал историческим названием своего государства. Историк М.Н. Покровский, выдавливая го­сударственное сознание «классовым», объявил контрреволюционным наряду с трехцветным флагом и лозунгом «Единая и неделимая Россия» термин «русская история».

Вопреки всему этому державная воля большевиков собрала снова почти всю «Романовскую империю». «В качестве социалистической, строящей свой рай на земле для бедных и обездоленных всего мира Россия снова стала «святой», выполняющей высшую сакральную миссию. А по­скольку мировая революция не состоялась, то она вновь стала одинокой, своими силами спасающей хрупкое добро от напора мирового зла»[31].

С середины 1930-х годов сознание правоты первого в мире социалистического государства, воодушевленный труд ради «общего блага» - социализма и будущего коммунизма, гордость за победу в Гражданской войне, за успехи индустриализации подняли небывалый энтузиазм всех народов СССР. Несмотря на насильственную коллективизацию, раскулачивание и «большой террор» 1937-1938 гг., миллионы советских людей разных национальностей поднялись по социальной лестнице. Уже не отдельные слои, сословия и корпорации, но большинство населения превратилось в энтузиастов-государственников. «Державная воля народа» небывало усилила СССР.

В 1934 г. было установлено звание Героя Советского Союза. На военный мундир смотрели с таким же восторгом, как в «грозу двенадца­того года». Герои-папанинцы, челюскинцы и спасавшие их летчики ста­новились патриотическими символами. Называть русских «нацией Обломовых», как это опрометчиво делал Н.А. Бухарин, было уже немыс­лимо. Тогда же на сознание миллионов громадное влияние оказали произведения, обладавшие колоссальным зарядом советского патрио­тизма и державности, — роман Н. Островского «Как закалялась сталь», кинокартина «Чапаев», пьеса Вс. Вишневского «Оптимистическая тра­гедия» и др.

Формально мессианский интернационализм был сменен сверху на «советскую державность» 16 мая 1934 г. после постановления ЦК ВКП(б) и Со­вета Народных Комиссаров СССР об улучшении исторического образования в стране. По всей вероятности, тогда же, а не в 1943 г. состоялись закры­тые постановления Политбюро ВКП(б) «признать нецелесообразной впредь практику органов НКВД СССР в части ареста служителей церкви, преследо­вания верующих»[32].

Апогей. Военно-дружинная Русь через 100 лет преобразовалась в раннефеодальную монархию. Объединительная христианско-мессианская идея могучего реформатора князя Владимира I Святославича (980—1015) положила начало общерусскому патриотическому и государст­венному сознанию. При Владимире Красное Солнышко закончилась ославянивание княжеского рода и его варяжского окружения. Люди понимали, что Русь имеет «единое сердце» (Любечский съезд, 1097). Поразительным был культурный взрыв при «царе-кагане» Ярославе Мудром (1019—1054). Был построен храм Святой Софии, составлена «Русская правда», основан очаг праведности и духовности — Печерский монастырь, начато летописа­ние. Предчувствием высокого призвания Руси можно считать высокий патриотизм и идею народного единства всех племен, отраженную в «Повести временных лет». Русь приступила к распространению православной циви­лизации в Северной Евразии, однако не военная экспансия, а защита Рус­ской земли (в том числе и «заставами богатырскими») была сутью внешней политики в конце X — первой половине XI вв.

Понятие «Русская земля» и общий (при диалектных различиях) древнерусский язык объединили всех восточных славян (и постепенно угро-финнов). В 1164 г. был установлен общерусский праздник Покро­ва Пресвятой Богородицы. В произведениях домонгольского периода «патриотическая формула» «за Русскую землю» имела преобладаю­щий характер, реже использовались призывы «за князя», «за храм» как символ города[33].

Киев стал объединяющим, но не подавляющим имперским центром, и Древнюю Русь неправильно называть «Древнерусской империей»[34]. В патриотизме русских людей, в гордости за оборону родных рубежей и за личную доблесть нельзя сомневаться. Благородная любовь к Рус­ской земле звучит в восторженной похвале святому князю Владимиру русского митрополита (с 1051 г.) Иллариона: «Земля Русская, иже ведо­ма и слышима, есть всеми концы Земли»[35]. Однако, как выше указыва­лось, общерусского державного сознания вплоть до середины XV в. не существовало.

В «период царства» пик державной силы Ивана IV Грозного был следствием государственных программ его деда Ивана III. (Точно так же, как «золотой век» Екатерины II и период русской славы 1812—1814 гг. были результатом воплощения государственных планов Петра Велико­го, а победа над Германией в 1945 г. и апогей советской державной мо­щи в 1945—1955 гг. были предопределены деятельностью первого поко­ления революционеров и В.И. Ленина, пробудивших энтузиазм не толь­ко советских людей, но и тысяч людей планеты.)

16 января 1547 г. шестнадцатилетний юноша, Иван IV, впервые в русской истории возложил на себя царский венец. В отличие от большинст­ва монархов, принимавших императорский («цесарский» или «цар­ский») титул после громких побед или завоеваний (Цезарь Август в 27 г. до н. э., Карл Великий в 800 г., Петр I в 1721 г., Наполеон I в 1804 г., кай­зер Вильгельм в 1871 г.), на счету Ивана IV ничего не было. Однако он осознавал свой «державный вес», основанный на деяниях его отца и де­да, сколотивших за 70 лет (1462—1533) крепкое централизованное госу­дарство. Позже Иван Грозный был уверен, что его «величие» подобно «божьему» (A.M. Панченко). Тогда же князь Александр Невский был причислен к лику общерусских святых заступников. Во времена расцве­та государств при формировании державного сознания защитники Оте­чества становились общенациональной ценностью. «Алтарь России» Кремль с храмом Успения, который «паче солнца светится», символизи­ровал не только державность, но и сияющий надземный мир.

В 1552—1556 гг. царство Ивана Грозного поглотило ядро бывшей Золотоордынской империи вместе с Западным Приуральем. Обретя «наследие чингизидов», оно стало евразийской державой и открыло для себя великий путь к Тихому океану. Решение национальной задачи вызвало всеобщее ликование в стране и необычайную консолидацию всех вокруг трона[36]. В «Казанской истории», написанной в 1560-е гг., русские представле­ны рычащими как львы, носящимися как голодные ястребы, рыскающими везде как звери пустынь и предающими мечу все, что движется. При три­умфальном въезде Ивана Грозного «Новый Третий великий Рим, провос-сиявший как солнце в великой Русской земле» за 10 верст встречал царя колокольным звоном, падал на колени и возглашал его победителем и ве­ликим. После 1552 г. нападавших степняков давили «как мышей»[37].

С 1558 г. Россия начала пробиваться в Европу через балтийский барь­ер, без страха воюя на нескольких фронтах против коалиции Польши, Ве­ликого княжества Литовского, Швеции и Ливонского ордена, а также про­тив Крымского ханства и в Сибири. Был развернут огромный (возможно, до тысячи стволов) артиллерийский парк[38], игравший тогда такую же устрашающую роль, как в наше время межконтинентальные ракеты. Так после века нарастания зенит державных устремлений русского Средневековья пришелся на 1552—1564 гг. (доопричные годы). Увеличение чуть ли не втрое Российского царства можно сравнить лишь с «ростом» имперской территории в Екатерининскую эпоху. Возможно, с XVI в. стала зарождать­ся гордость освоенным пространством. С 1584 г. в источниках фиксирует­ся название «Великая Россия» («Великое царство Российское»).

Под влиянием культа войны и святых воинов складывалась военно-патриотическая религиозность, «наиболее ярким воплощением которой можно считать икону «Благословенно воинство» начала 50-х гг. XVI в. и Степен­ную книгу, созданную в 1564—1566 гг.»[39].Символами державной воли были регалии царей — бармы, шапка Мономаха, скипетр, держава, трон.

Исходившее от государя «державное излучение» остро воспринималось окружением и легко транслировалось на всех подданных любой национальности. «Одно красно Солнце на небе, один Царь на Руси» — на этом держалось государственное сознание народа. За рубежом образ России и русских из-за страха «русской угрозы» обрел резко негативный характер, чего не наблюдалось в записках иностранцев еще первой половины XVI в.[40].

При кратком апогее великодержавных чувств (1551 — 1564, 1770—1814, 1934—1955 гг.) их носители живут при «огненности духа» или «высокой пассионарности» (Л.Н. Гумилев). Войска, подключенные к суммарному на­пряжению державности и мессианской идеи, могут совершать неслыхан­ные подвиги.

Казанский штурм 1552 г. сопоставим с порывом храбрости суворовских «чудо-богатырей» при взятии Измаила в 1790 г. и красноармейцев при за­хвате Берлина в 1945 г. Отчаянная, не на жизнь, а на смерть, защита Пскова от поляков в 1581 — 1582 гг. перекликается с равной по героизму битвой при Бородине в 1812 г. и с обороной Севастополя в 1941 — 1942 гг.

В середине XVI в., в 1812-1814, 1941 — 1945 гг. с врагами сражались не бояре, холопы, крестьяне, посадские, казаки, не мордва, башкиры, татары, русские, остзейские немцы, украинцы и др., не православные (или мусульмане, лютеране, католики, ламаисты), а единое и сплоченное общим патриотическим порывом воинство.

При Екатерине II практически все дворянство, чиновничество и военные были носителями державных чувств, войны становились общенациональными. «Гром победы раздавайся» стал гимном дворянского сословия[41]. «Никогда ни один народ не отождествляется до такой сте­пени со своим правительством, как русский народ в эти годы побед»[42].

Возвышенный патриотизм («Любви к Отечеству безмерен в русских пламень» — Г.Р. Державин) был сплавлен с главной государственной ценностью — идеей справедливого и несокрушимого самодержавия. Верность Родине и верность престолу не расчленялись[43].

После блестящих побед Г.А. Потемкина, А.Г. Орлова, П.А. Румянцева в 1770 г. чудо-богатыри «великой духом армии» (А.А. Керсновский) могли легко форсировать Альпы, а флот — на несовершенных кораблях ходить вокруг Европы и бить османов у ворот их столицы. Все жили под гордыми девизами: «Мы русские, с нами Бог!», «Никто в мире не одолеет русских!».

 

О росс! О род великодушный!

О твердокаменная грудь!

О исполин, царю послушный!

Когда и где ты досягнуть

Не мог тебя достойной славы?..

О кровь славян! Сын предков славных!

Несокрушаемый колосс!

Кому в величестве нет равных,

Возросший на полсвете росс!..

Кавказ и Тавр ты преклоняешь,

Вселенной на среду ступаешь

И досягаешь до небес...

Г.Р.Державин (1790)

 

За все время Романовской династии (1613-1917) никогда выше не поднимались национальное достоинство, патриотизм и державность. Генерал-фельдцейхмейстер П.А. Зубов составил проект Российской импе­рии с шестью столицами (Петербург, Москва, Берлин, Вена, Константи­нополь, Астрахань)[44].

Мессианская идея сменилась имперской, и почти на полтора века Русская армия и флот обрели уникальное значение. Гвардия, «парадный фасад» империи, одевалась с умопомрачительной роскошью. Контраст с XVII в., когда часть дворянства руководствовалась правилом «дай Бог великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать», был нево­образимым[45]. Сумасбродство императора Павла I и его убийство в 1801 г. ни в малейшей мере не пошатнули авторитет неограниченного самодер­жавия.

При Александре I готовность к жертвам «за веру, царя и Отечество» оставалась прежней. Аустерлицкое (20 ноября 1805 г.), Фридланское (2 июня 1807 г.) сражения и Тильзитский мир (13-28 июня 1807 г.) русское общество оценило как невыносимый позор (хотя мир в Тильзите устанав­ливал раздел Европы на французскую и русскую зоны влияния). В глазах европейцев до середины XIX в. сущность русского человека выражалась одним словом — «воитель»[46]. Русскими патриотами считали себя генера­лы - остзейские немцы О.А. Вейсман (1739-1773), О.В. Дерфельден (1735-1819), Г.Х. Засс (1797-1883), грузин П.И. Багратион (1765-1812), армяне В.Г. Мадатов (1765-1829) и В.О. Бебутов (1791-1858), пруссак И.И. Дибич-Забалканский (1785-1831). В 1782 г. заранее подготовился к смерти капитан Остен-Сакен, родина которого - Курляндия, даже не бы­ла тогда в составе России. В Днепровском лимане он взорвал свою дуббель-шлюпку вместе с четырьмя сцепившимися с ней турецкими галерами. Русский патриотизм в «святой русской войне» 1812 г. подкреплялся идеей борьбы с французским атеизмом.

В народе рекрутчина представлялась трагедией, но через 2—3 года солдат втягивался в службу. Императорская армия, подобно древнерим­ской, перевоспитывала и делала патриотами новобранцев разных нацио­нальностей. «Живой символ империи» — герой-вахмистр украинец Д.Ф. Мирощенко (1790—1863), проливавший кровь в боях против Напо­леона I и Наполеона III, — вспоминал царя Николая I не иначе как кре­стясь и со слезами на глазах[47].

В СССР, несмотря на недальновидную дискредитацию дореволюци­онной истории и снос части памятников старины, преданность державе и «обожествление» верховной власти превысили все, что было при ца­рях и императорах. Разгром церквей имел низовую поддержку. Государ­ственная идеология опиралась на «всемогущество науки» и теорию ком­мунизма вместо религии. Никогда в истории России не было такого мас­сового патриотического энтузиазма, как во время строек Магнитки, гигантской гидростанции ДнепроГЭС и индустриализации страны. Яр­чайшими символами растущей мощи государства стали монумент В.И. Мухиной «Рабочий и колхозница» и проект «Дворца Советов Сою­за ССР». Второй пятилетний план развития народного хозяйства СССР (1933-1937), переход от кадрово-территориальной к единой кадровой системе Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА), введение всеоб­щей воинской повинности, техническое перевооружение армии, начало строительства «Большого флота», способного противостоять флотам Германии и Японии, восстановили «Большую Россию» — СССР — в рядах великих мировых держав, в том числе и в Лиге Наций.

Советским правительством всего за несколько лет была проведена идеологическая работа, какой никогда не знала Россия[48]. Всего через два десятка лет после того, как русские солдаты, втыкая штыки в землю, отказывалась защищать целостность императорской России, бойцы и командиры РККА стали говорить, что «заражены красным империализмом» и нужно занять «нашу» Эстонию, Латвию, Литву, Варшаву и Бессарабию[49].

В смертельные годы Великой Отечественной войны не религиозный фанатизм с верой в бессмертие души, не пролетарский интернациона­лизм, а всеобщий советский патриотизм побуждал бойцов Красной ар­мии идти на высшие подвиги. При тяжелейшей катастрофе 1941 г., гибе­ли и пленении сотен тысяч красноармейцев, при развале командования Вермахту было оказано небывалое противодействие.

В первый же день войны в 4 часа 15 минут утра пилот МИГ-3 младший лейтенант Д.В. Кокорев из-за отказа пулеметов пошел на таран и отру­бил хвост немецкому самолету. Шесть сотен воздушных и пятьсот «ог­ненных» (наземных) таранов в ходе Великой Отечественной войны сви­детельствуют о героизме духа советских летчиков. 30 июня 1941 г. эки­паж бомбардировщика младшего лейтенанта П.В. Игашева пулеметным огнем сбил вражеский самолет, таранил другой, а после этого направил свою падающую машину на немецкую мотоколонну[50].

Многие юноши-красноармейцы в безвыходном положении подрыва­ли себя гранатами. «Русские сражаются до последнего вздоха», «рус­ский как танк, его не прошибешь», — писали немецкие солдаты из-под Сталинграда[51]. Государственные чувства были вознесены в зенит огром­ной сетью политбойцов (к маю 1942 г. их было 132 365 человек), агитато­ров, миллионными тиражами патриотических плакатов, лозунгов, газет, книг и журналов. Были созданы агитпоезда, агитмашины и даже агитэс-кадрильи. Об огромной эффективности этого «оружия особого рода» го­ворят факты, когда, например, летом 1943 г. после митинга «Красная ар­мия — армия мстителей», написав клятву из шести слов — «умрем на ме­сте, но не отступим», — бойцы пускали ее по окопам для подписи[52].

У русских преданность советской державе включала и гордость за Великую Октябрьскую социалистическую революцию, за В.И. Лени­на, за И.В. Сталина, за величие русского народа, его историю.

Помимо пропаганды оборонного сознания социалистическое государство использовало традиции старой России. В сентябре 1941 г. была создана советская гвардия, в январе 1943 г. введена новая униформа, подобная той, что существовала до 1917 г. С 5 августа 1943 г. возобно­вились салюты в честь побед, впервые введенные Петром I. 8 сентября 1943 г. была воссоздана георгиевская награда — Орден Славы трех сте­пеней. Девиз «За Родину, за Сталина!» являлся аналогом девиза «За ве­ру, царя и Отечество!». С 24 июля 1942 г. учреждались ордена, назван­ные именами великих русских полководцев.

Советское державное сознание было наднациональным. Среди Героев Советского Союза было 8 100 русских, 2 069 украинцев, 309 белорусов, 161 татарин, 108 евреев, 96 казахов, 90 грузин, 90 армян, 96 узбеков, 91 мордвин, 44 чуваша, 43 азербайджанца, 39 башкир, 32 осетина, 18 марийцев, 18 туркмен, 15 литовцев, 14 таджиков, 13 латышей, 12 киргизов, 10 коми, 10 удмуртов, 9 эстонцев, 9 карелов, 8 калмыков, 7 кабардинцев, 6 адыгейцев, 5 абхазцев, 3 якута[53]. Были и чеченцы, и крымские татары, не включенные в этот список. 329 героев повторили подвиг A.M. Матросова. Ни в тысячелетней истории России, ни в какой-либо армии Запада не было примеров подобной массовой самоотверженности и патриотиз­ма. Как и в 1812 г., нашествие почти всей Европы на нашу страну провали­лось, потому что духовная мощь людей достигала максимума.

При апогее державности и некоторое время после нее основной вождь пользовался безусловным авторитетом. «Отношение народа к царю (Ивану Грозному. — В.А.) должно казаться удивительным, как при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь наро­да», — писал в XVI в. наблюдательный современник Р. Гейденштейн[54].

Объем власти Сталина в 1945—1953 гг., усиленной идеологической сплоченностью и державной волей народов, был внутри и вне СССР на порядок выше, чем у Романовых. Помимо того что он почитался «живым Богом», он был авторитетным вождем блока «стран народной демократии» от Эльбы до Южно-Китайского моря. Сталин и его окружение свою державную цель видели в расширении территории. «Свою задачу как министр иностранных дел я видел в том, чтобы как можно больше расширить пре­делы нашего Отечества. И кажется, мы со Сталиным неплохо справились с этой задачей», — говорил В.М. Молотов[55]. Высокие достижения в науке, искусстве, спорте, космосе, атомной и военной промышленности подкрепляли советский патриотизм. Конкретно антисталинского «самиздата» до 1953 г. почти не было. Антигосударственные творения по злости и иро­нии были несравнимо слабее, чем при Н.С. Хрущеве и Л.И. Брежневе[56].

Спады государственного сознания и патриотизма происходили, как правило, при внутренних раздорах, государственных кризисах или смер­ти державных правителей.

С 1136 г. Древняя Русь, ослабленная раздорами и «историческим бичем» (В.О. Ключевский) — кочевниками, распалась на враждовавшие государства — княжества. «Едино сердце» и сила Руси еще до Батыя были убиты княжескими распрями. За 1054—1237 гг. произошло более трех десятков крупных схваток между княжествами (в среднем повторявших­ся через каждые пять лет).

Появилось и «сепаратное родолюбие» — Полоцкое, Волынское, Черниговское, Новгородское, Владимирское, Смоленское, Рязанское, Вятское, Переяславское и др. Криком отчаяния перед бездной необратимо­го распада были произведения русских провидцев-патриотов, написав­ших «Слово о полку Игореве» и «Слово о погибели Русской земли». Отпоры половцам в 1180, 1183, 1185 гг., меченосцам в 1214, 1217 гг., шведам в 1240 и тевтонцам в 1242 гг. диктовались прежде всего чувством самосохранения, но не общерусским патриотизмом.

Во второй половине XVI в. беспрерывные войны, тирания Ивана Грозного и злодеяния опричников, сравнимые с жестокостями времен Нерона (37—68 г. н. э.) или испанского короля Филиппа II (1527—1598), вызвали омертвение страны и «страх от московитов» среди соседей России. Пора­жения в Ливонской войне и голод 1601 — 1603 гг. «обвалили» государст­венные чувства. Самозванца Лжедмитрия I и польскую военную диктатуру приняли из-за всеобщего отторжения самодержавия Бориса Годунова.

Аналогичный спад происходил и в XIX в., начиная с 1819—1820 г. Попытка направить в 1825 г. Россию по пути конституционной монархии и отмены крепостного права не удалась. Самодержавие, выведя право­славную русскую цивилизацию на рубежи западной, мусульманской и китайско-японской, потеряло свое историческое оправдание и уже не считалось «святая святых». Без взаимодействия с духовным фактором императорская власть стала терять заветную священность и привержен­цев (особенно начиная со времени восстания декабристов). Остановить столетнее сползание империи к катастрофе 1917 г. после Александра I не мог бы ни один из императоров.

На фоне геройской эпохи антинаполеоновских войн измельчание гражданской державности осознавалось всеми: «То был век богатырей! Но смешались шашки, и полезли из щелей мошки да букашки», — писал Д.В. Давыдов (1836). Декабрист СИ. Муравьёв-Апостол убеждал, что царская власть противна воле Божьей и подлежит уничтожению.

Русский мыслитель и публицист П.Я. Чаадаев был несомненным патрио­том: как только он узнал о подавлении декабрьского восстания 1825 г., он тут же вернулся из Европы в Россию, чтобы быть рядом с преследуемыми. Николаевский мертвящий гнет принять он не мог и справедливо считал путь к истине и Богу выше приверженности к империи. Но он допустил ошибку, не разведя понятия «государственного инстинкта» и патриотизма, из-за че­го многими несправедливо был обвинен в «отрицании любви к родине». «Прекрасная вещь — любовь к отечеству, но есть еще нечто более прекрасное - это любовь к истине. Любовь к отечеству рождает героев, любовь к истине создает мудрецов, благодетелей человечества. Любовь к родине разделяет народы, питает национальную ненависть и подчас одевает землю в траур; любовь к истине распространяет свет знания, создает духовные на­слаждения, приближает людей к Божеству. Не чрез родину, а чрез истину ведет путь на небо»[57]. Несмотря на николаевский застой, П.Я. Чаадаев утверждал, что русские «призваны решить большую часть проблем соци­ального порядка», что «для нас узки любые национальные идеи, для русских национальная идея — Всемирная»; «провидение создало нас слишком великими, чтоб быть эгоистами». О вненациональности русской идеи позже говорил и Ф.М. Достоевский в знаменитой речи о А.С. Пушкине: «Назначе­ние русского человека — есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским... — стать братом всех людей, всечеловеком».

Военная гегемония Николая I, нависшая над Европой, родила русо­фобство европейских демократов и консерваторов. В России гипертро­фия самодержавия вызвала оцепенение всего живого. Ни блестящий вид гвардии, ни помпезный гимн «Боже, царя храни» (1833), ни монументаль­ные образцы архитектуры, такие как «Александрийский столп» и здание Генерального штаба, ни присвоение Ф.И. Тютчевым Николаю Павловичу имени «всеславянский царь» не могли вознести казенное державное со­знание. Попытки министра народного просвещения графа С.С. Уварова (1833—1849) подкрепить державное сознание религиозной и монархиче­ской идеологией («православие, самодержавие, народность») не давали результата. Противники государства — нигилисты, народники и револю­ционеры — множились, вопреки критике поэта Н.М. Языкова, заклеймив­шего их в стихотворении «К не нашим» (1844):

 

Вы, люд заносчивый и дерзкой,            

Вы, опрометчивый оплот

Ученья школы богомерзкой,

Вы все — не русский вы народ!

Вам наши лучшие преданья

Смешно, бессмысленно звучат;

Могучих прадедов деянья

Вам ничего не говорят;

Их презирает гордость ваша.

Святыня древнего Кремля,

Надежда, сила, крепость наша —

Ничто вам! Русская земля

От вас не примет просвещенья,

Вы страшны ей: вы влюблены

В свои предательские мненья

И святотатственные сны!

 

Английское и немецкое присловье «права или не права, но это моя страна», «Германия превыше всего» не подходили русским. Революцион­ный патриотизм заставил Н.Г. Чернышевского быть пораженцем в Крымскую войну 1853-1856 гг. Н.А. Некрасов называл ее «проклятой», отнимающей у крестьян кормильцев. Л.Н. Толстой восторгался самоотвер­женностью рядовых защитников Севастополя («дух в войсках свыше вся­кого описания. Во времена Древней Греции не было столько геройства») и в связи с этим писал, что главной причиной геройства является «чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине»[58]. Однако он не усматривал среди офицер­ского корпуса во время Крымской войны государственного инстинкта: «В военном обществе дух любви к Отечеству, рыцарской отваги, воинской чести возбуждает насмешку; уважается угнетение, разврат и лихоимство... Засекают солдат, бьют всякую минуту, и солдат не уважает себя, ненави­дит начальников... Сколько русских офицеров убито русскими пулями...»[59].Тем не менее офицеров и солдат объединяла вера — на бастионах Севасто­поля находились образа, днем и ночью горели свечи. Идеальный облик России у солдат все еще «заключал в себе фигуру батюшки-царя, право­славную веру, уклад жизни предков... Россия выступала основой всех ос­нов в существующей системе социокультурных координат... Образ России, несомненно, нес в себе положительную эмоциональную нагрузку»[60].

Светлым исключением была война России 1877—1878 гг. за балканских славян — славянская взаимность воспламенила патриотические настроения общества, а гимн словацкого поэта С. Тамашика «Гей, славя­не!» (1834) обрел популярность в России.

Расцвет русской культуры в XIX в. (создание гениальных патриотических опер, «золотой век» русской литературы, которую Томас Манн на­звал святой, картины художников на историческую тематику), казалось, должен был возносить авторитет самодержавия. Александр III, прово­дивший «русофильскую политику», одел армию в просторные кафтаны по типу народных и в 1883 г. вернул России «исторический» бело-сине-красный государственный флаг Петра Великого.

При последних императорах открывались музеи воинской славы, ставились памятники в честь побед русского оружия, раздавались ордена и награды. Присутственные места украшались портретами и бюстами императоров, под колокольный звон возносились «многолетия» государю, царствующему дому и молитвы за «христолюбивое воинство». Однако преданность власти все больше сменялась ненавистью. В паре с ней шла

патологическая «русофобия некоторых русских людей — кстати, весьма почитаемых», — писал Ф.И.Тютчев в 1867 г.

В 1881 г. народники убили «царя-освободителя» Александра II. В 1905 г. часть общества злорадствовала при поражениях русской армии и флота в Русско-японской войне. (Японцы даже пытались формировать десант из русских военнопленных для захвата Владивостока.) Несмотря на пышные коронационные торжества, празднования юбилеев тысяче­летия России, Крещения Руси, Полтавской победы, Бородинской битвы, 300-летия дома Романовых и «взрыв» юбилейных награждений, едкая сатира на самодержавие и антимонархические стихи не иссякали. Офи­циозно-державные ценности разрушились до 1917 г.

Причины, по которым цикл развития Союза ССР (74 года) оказался короче, чем у империи (три века), а спад державного сознания  1956— 1991 гг. сошел втрое быстрее, чем в императорский период, нуж­даются в специальном исследовании. Можно отметить, что еще в 1955 г. преданность граждан Союзу ССР была не ниже, чем в период Отечест­венной войны. При гибели линкора «Новороссийск» в 1955 г. матросы перед смертью кричали «Прощай, Родина!» и пели песню «Варяг».

Первое потрясение державных настроений произошло после XX съез­да КПСС и критики «культа личности» в 1956 г., вызвавший в стране «оттепель»; потом в 1962—1964 гг. во время самодискредитации власти при Н.С. Хрущеве, несмотря на грандиозные успехи в освоении космоса. Сильнейший удар советской державности нанес А.И. Солженицын, опублико­вав книгу «Архипелаг ГУЛАГ». Значительное количество людей отверну­лось от власти, видя невозможность влиять на нее. Косность советской государственности и спад «официозного патриотизма» чутко уловили дис­сиденты, открыто заявив в середине 1970-х годов о скором крушении со­циализма[61].

С 1985 г., в период «гласности и перестройки», начался обвал государственной идеологии и «партийного патриотизма». Обществен­ность не прощала разрушение памятников старины, искажение доре­волюционной истории, «пьяную» экономику. Анекдоты о революции, В.И. Ленине, партии, коммунизме, Н. Хрущеве, Л. Брежневе, В. Чапае­ве выветривали гордость за первое в мире социалистическое государ­ство. Появился национализм — «еврейский» (с борьбой за право выез­да из СССР), русский (общество «Память»), украинский, эстонский и т. д.

Как всегда в такое время, ослабление поддержки снизу власть пыта­лась компенсировать не духовными, а материальными факторами. При царе-богомольце Федоре Иоанновиче были отлиты гигантская сорока­тонная Царь-пушка калибром 89 см и многотонные орудия «Лев», «Тро­ил», «Аспид» и др., которые одним своим ревом 4 июля 1591 г. отброси­ли крымских татар от Москвы.

Император Николай II в начале 1917 г. командовал девятимиллион­ной, с огромным боезапасом, армией (вместе с частями прифронтовых округов и тыла).

В 1980-е гг. при беспомощных старцах Л.И. Брежневе и К.У. Чернен­ко СССР обладал невообразимой мощью межконтинентальных ракет, танковых дивизий, ВВС и ВМФ и гигантской партией, насчитывавшей в 1987 г. 19 468 786 человек.

Громада еще державшегося «на плаву» государства и выполнение гражданского и военного долга частью подданных толкали антидержав­ные силы на убийственные для страны решения исходя из принципа «цель оправдывает средства».

В мае 1571 г. до 60 тысяч православных были угнаны крымцами в рабство и сгорели в грандиозном пожаре Москвы после того, как измучен­ные издевательствами опричнины и царя дети боярские южных уездов — калужане, серпуховчане, каширцы и др. - призвали хана Девлет-Гирея повернуть на Москву и обеспечили переправу через Оку в практически неохраняемом месте[62]. Крымские гонцы потребовали от Ивана Грозного «уступить» Казань и Астрахань, и в грамотах царь впервые за время переписки с крымскими ханами «бил челом»[63].

Невзирая на смертельную угрозу, Совет рабочих и солдатских депу­татов ввел с 1 марта 1917 г. выборные солдатские комитеты, дезоргани­зовавшие русскую армию, а советское правительство 15 ноября 1917 г. вообще приказало демобилизовать армию и флот империи.

Когда в 1989 г. КПСС «зависла в воздухе», вожди «криминальной революции» ради передела социалистической собственности дали свобо­ду теневой буржуазии, националистам всех мастей и пошли на расчлене­ние СССР, его вооруженных сил и экономики.

И тем не менее даже перед концом старой государственной машины русский характер и патриотизм «вытягивали» государство.

В октябре 1578 г. под Венденом (Цесисом, в 70 км к северо-востоку от Риги) пушкари, чтобы не допустить позора предстоящего захвата орудий врагом, повесились на их стволах. Героическая оборона Пскова в 1581 — 1582 гг. от католического войска польского короля Стефана Батория во многом обязана православному патриотизму.

В Первую мировую войну фронт, несмотря на нерешенность земельного вопроса и дезертирство, до конца 1916 г. держался на долге, но не на державном воодушевлении. Всего за полгода до крушения са­модержавия, 22 мая — 31 июля 1916 г. Юго-Западный фронт императорской армии совершил Брусиловский прорыв, захватив 450 тысяч пленных и уничтожив до 1 миллиона солдат и офицеров противника.

В конце 1987 г. более половины опрошенных русских в Москве считали, что на сохранность исторических памятников «тратить средства важнее, чем даже на строительство больниц и жилья»[64]. Советская армия до 1988 г. уверенно держалась в Афганистане.

 

* * *

 

Катастрофа и разрыв преемственности. Падение государств предваряется падением нравственности. Непосредственно перед гибелью государства утрачивались патриотические ценности, ломался менталитет. Не скрепляемая властным центром страна рассыпалась на осколки, ста­рое державное сознание испарялось почти мгновенно.

Осенью 1604 г. 3,5—4 тысячи сброда «невзрачного и скупорослого» самозванца («Дмитрия Ивановича, Божьей милостью царевича Всея Руси Углецкого, Дмитровского и иных князя») переправились через Днепр[65], и русские города почти без сопротивления раскрывали ему ворота. Все рати Русского царства в 1605 г. с легким сердцем перешли на сторону безродного расстриги. Обрушение державности привело к скоропостиж­ной смерти 13 апреля 1605 г. царя Бориса Годунова и перевороту 1 июня 1605 г. в Москве. После убийства 16-летнего царя Федора Борисовича Годунова державный «венец Мономаха» валялся на земле. Националь­ная катастрофа сопровождалась эйфорией: 20 июня 1605 г. Третий Рим на коленях, со слезами радости под колокольный звон и победные мар­ши встречал самозваное «солнышко праведное».

Бывшая вдова Ивана Грозного (инокиня Марфа Федоровна) приняла на себя бесчестье «перед всеми людьми Московского государства Всея Русии», признав своим сыном и терпя почти год «вора Отрепьева»[66]. Лжедмитрий II — новый авантюрист с «черными курчевавыми волосами... человек без чести и совести, страшный хульник, пьяница, развратник, не бывавший ни на каком богослужении... [но у которого] после побега нашли талмуд»[67] — собрал вокруг себя в Тушине немалую военную силу. Духовенство, бояре и «нареченный тушинский» патриарх Филарет Никитич в январе 1610 г. «...сильно радовались и много плакали», целуя подпись короля-католика Сигизмунда III Вазы, хвалили «знаменитый народ непобедимого Королевст­ва Польского... и вступили в конфедерацию с польским войском»[68].

Как писали современники, «в воровскую Смуту превеликую многонародную ясносияющую Россию» накрыл потоп безнравственности, «клятвопреступления, злобы, сквернословия, безмерного пьянства, блу­да, мздоимания и братоненавидения». Один из высших государственных чинов, дьяк Иван Тимофеев, принимал участие в составлении текста при­сяги шведскому королю и вместе с митрополитом Исидором планировал отторжение Новгородчины от России[69].

Аналогично к 1917 г. «на третий год мировой войны русский народ потерял силы и терпение и отказался защищать Россию. Не только потерял понимание целей войны (едва ли он понимал ее и раньше), но потерял и сознание нужности России. Ему уже ничего не жаль: ни Украины, ни Кавказа, пусть берут, делят, кто хочет... Мы рязанские»[70].  Православная цер­ковь и монархия перестали быть общенациональными святынями. Нико­лай II обвинялся крестьянами в измене: «царь продал немцам Перемышль, Львов, Варшаву, Ригу и всю вообще Россию»; «убить бы давно нужно на­шего Государя, какую он власть дал немцам»; «окопные дяди» говорили: «на кой хрен царь нужен?»[71]. «Как только Временное правительство отме­нило обязательность посещения церкви для солдат, посещение церкви солдатами и принятие причастия сократилось с почти 100% в 1916 г. до 10% и ниже в 1917 г.». «Наша армия... некрещеная! Вывод, в сущно­сти, ужасный: Синод, архиереи — мы были бессильны и совершенно не авторитетны в глазах военных». «Моральное разложение и совершен­но невероятные формы богохульства крестьян»[72].

Славная русская награда - крест святого Георгия - свое значение утратилеще в 1877 г. В 1914—1917 гг. 1,5 миллиона этих крестов не подняли патриотическое воодушевление. После Февральской революции солдаты с позиций «иногда приносили фуражки, полные серебряных солдатских Георгиев». Делегат П.Д. Долгоруков, посланный на фронт, «представил в комиссию Государственной думы мешок с Георгиевскими крестами»[73].

Императорская армия в марте-апреле 1917 г. без эксцессов присягнула Временному правительству. Большинство 250-тысячного офицерского корпуса сочувственно отнеслось к падению самодержавия. В октябре 1917 г. менее 3% офицеров (5,5 тысячи) выступило сра­зу против советской власти. В 1918-1920 гг. 73 311 человек (30%) - бывших офицеров и генералов - сражались за республику Советов, около 100 тысяч (40%) служили в белой и других армиях, а 30% отси­живались дома[74].

Если в 1917-1920 гг. сепаратизм татар, украинцев, латышей, грузин, финнов, сибиряков, казаков, уральцев, одесситов и др. где сильнее, агде слабее перекрывался общей мечтой о рабоче-крестьянском госу­дарстве и мировой революции, то в 1980-1990 гг. этноэлиты в бывших советских республиках опирались на «местный национальный патриотизм», противопоставляя его «советскому (русскому) империализму». Центральная власть повсеместно упрекалась в русификации, в зажиме школ с обучением на родном языке.

Потеря общих идеалов, деморализация и ставка на наживу оказались однотипными как в первую, так и в третью Смуты. Покупались и продавались государственные тайны, чины, должности и оружие. У номенклатуры и хозяйственной мафии не было ни государственного сознания, ни революционной пассионарности, все затмила цель расхищения необъят­ной государственной собственности.

Как справедливо отмечал писатель Н.Я. Эйдельман, почти все перемены в России начинались сверху. Когда М.С. Горбачев ввел в практику об­мен визитами между руководителями КГБ и ЦРУ, один из бывших американских разведчиков за ужином бросил неосторожную фразу: «Пройдет время,и вы ахнете, если это будет когда-либо рассекречено, какую агентуру влияния имело ЦРУ и другие наши спецслужбы на самом верху вашей пирамиды власти... Вся верхушка вашей системы напоминает кусок швей­царского сыра, так как она насквозь проедена «кротами» — внутренними шпионами»[75]. Предатели, раскрывавшие врагу государственные тайны, оправдывали себя борьбой с «тоталитаризмом» и «российским Левиафаном» — чудовищным драконом, противостоящим Богу. КГБ, знавший, чем дышат даже третьесортные диссиденты, был осведомлен об агентах влия­ния на высших уровнях, но согласился на «криминальную революцию».

Если национальные поражения и катастрофы поляков в 1772—1795 гг., французов в 1814—1815 гг., в 1871 г., немцев в 1918 г., подстегивали державные чувства и ненависть к врагу, то поражения России в 1856, 1905, 1914—1918 гг. не давали такой реакции. Бесславный развал СССР не под­нял массовое движение ни за «красный проект», ни за (давно похоронен­ный) белый «За единую и неделимую Россию». Тяга к обществу потребле­ния выдавила из великорусского патриотизма понятия о величии русского народа, его героической истории, о Великой России с границами от Буга до Пянджа и Тихого океана. 12 июня 1990 г. Первый съезд народных депу­татов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете России (развале СССР), а 5 ноября того же года Правительство РСФСР одобрило проект герба республики в виде двуглавого орла. При социальной ката­строфе 1991 — 1993 гг. эйфория от сближения с США захватила громадное число обывателей. Нарушая присягу Советскому Союзу, военнослужащие переходили на службу новому режиму или в армии Украины, Грузии и т. д. «Обыкновенная физиологическая трусость» поразила весь генералитет[76]. В период спада государственности и патриотизма, как всегда, проявля­ются «беспощадный самокритический пафос»[77], национальный нигилизм и самоотрицание («самоедство», «самоненависть», самопредательство, «смердяковщина»). На героях и мучениках слагается патриотизм народов. Либеральная пропаганда, напротив, руководствуясь принципом древних «народ можно только тогда побить, когда уже побиты его боги, то есть его нравственные идеалы, его лучшие стремления»[78], начала отрицать все святыни. «Любовь к Родине», «величие страны», «держава», «великий народ» — объявлялись «совковыми» понятиями; «русская идея», «патриотизм» — выдумками воинствующих националистов. Результативность про­паганды оказалась действенной: если в 1987 г. почти 70% опрошенных гордились историей своей Родины, то в 1997 г. таких было всего 40% [79].

Информационная война, обманные лозунги о свободе слова, демократии, отмене цензуры, привилегий, «всевластия КПСС» (с временной альтер­нативой «Вся власть Советам») принесли либералам большой кредит дове­рия. 12—15 марта 1990 г. при избрании М.С. Горбачева Президентом СССР был сломан стержень, на котором держалась Советская держава: отмене­на 6-я статья Конституции о «руководящей и направляющей роли КПСС».

Чтобы никогда не возродился «монстр», так напугавший мировую буржуазию, мозговой центр «демократов» при движении к рынку выдвигал идеи: «СССР — это искусственное образование, и ему нет места на географической карте мира» (Ю.Н. Афанасьев). «Право наций на самоопределе­ние выше идеи государственного суверенитета»; «Договор об образова­нии СССР следует перезаключить» (Г.В. Старовойтова). «На месте СССР надо создать 3—4—5 десятков независимых государств»; «Главное в пере­стройке — это дележ государственной собственности» (Г.Х. Попов)[80].

Академик А.Д. Сахаров 30 октября 1989 г., преследуя цель, как он отмечал, «полного демонтажа имперской структуры», составил проект «Конституции Союза Советских республик Европы и Азии» — конфедерации, которая должна состоять (первоначально) из 53 существовавших союзных и автономных республик, национальных округов и автономных областей. Каждый из 53 субъектов мог заводить свои вооруженные си­лы, свою денежную систему и забирать себе доходы от налогов и пред­приятий, за исключением некоторых отчислений в общий бюджет. Из РСФСР вычленялась «республика Россия», разделенная на четыре части (Европейскую Россию, Урал, Западную и Восточную Сибирь), «имевших полную экономическую самостоятельность», и более 30 дру­гих равноранговых национальных республик[81] (разделения многонацио­нальных Украины и Казахстана не предусматривалось).

Сахаровская идея о том, что в «маленьких государствах жизнь и луч­ше, и свободнее, и безопаснее, чем в больших»[82], проникла в массовое со­знание. Абсолютное большинство русских на Украине голосовало за «незалежность» этой республики, где державную идею «соборной Украины» националисты подкрепили эскалацией ненависти к «недружественному северному соседу». В отсутствие государственной идеологии русские без протеста приняли отторжение от исторической России/СССР трети тер­ритории, включая русский Крым и «город русской славы — Севастополь». 12 декабря 1991 г. в 13 часов 28 минут Верховный Совет РСФСР стоя, под бурные, продолжительные аплодисменты принял акт о денонсации союз­ного договора 1922 г.

Тезис «лишь бы не было войны» стали исповедовать 80—85% росси­ян, несмотря на несчастья системного кризиса. Если не отвращение к войне, то нежелание служить (неготовность сражаться за Родину) при­суще 80% призывников[83].

С целью разложения «идеологии советского мещанина» — «культа государства, в котором соединяются в разных комбинациях преклоне­ние перед силой и идеи (русского. — В.А.) национального превосходст­ва»[84], средства массовой информации принялись за дискредитацию ге­роев и всей отечественной истории, всего, что составляло основу рус­ской национальной гордости.

Героический символ всей русской истории — князь Александр Невский, признанный народом святым, — стал трактоваться в качестве свирепого ненавистника народоуправства, явился позором русского исторического сознания, изменником, жестоко исковеркавшим судьбу наро­да и водрузившим монгольское иго на его шею 3.

Электронные и печатные СМИ навязывали и навязывают не только безнравственность и пошлость, но и миф о «преступности русской исто­рии», о настоятельности покаяния за «великодержавие, ленинизм, ста­линизм и коммунизм», внедряют мысль о том, что Российскую Федера­цию ждет такой же развал, как и СССР. В октябре 1993 г. вооруженным насилием, под лозунгом «Раздавить гадину!» было покончено с остатка­ми советской государственности. Красные знамена профсоюзов и орга­низаций, советские ордена и военную символику было разрешено выбрасывать на улицы для продажи, патриотические песни и марши под­верглись остракизму. Российская Федерация, отброшенная назад ель­цинскими реформами, пошла в фарватере сверхдержавы США.

Очередной цикл русской государственности — Российская Федерация (РФ) — начался с 1999 г. Коллапс экономики, оскорбления и обиды, нанесенные патриотическим чувствам, сбили волну тотального нигилизма. Власти, учитывая дискредитацию либеральных идей, сняли с первых пла­нов «общечеловеческие ценности» и начали процесс мимикрии «под патриотизм». Деяния героев и подвижников России снова стали подниматься

Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII—XIV вв.). — М., 2000. - С. 220.

как вехи исторической памяти. Государственную символику Российской Федерации, герб, флаг, штандарт Президента, знамена и флаги Воору­женных сил, наградную систему, эмблемы государственных служб созда­ли по образцу императорской России. 10 марта 1999 г. Государственная Дума, учитывая, что согласно опросам от 70 до 85% населения высказа­лось за советский гимн, приняла закон «О Государственном гимне Рос­сийской Федерации», вернув музыку композитора А.В. Александрова.

16 февраля 2001 г. Правительство Российской Федерации приняло госу­дарственную программу «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации на 2001—2005 гг.», подготовило программу на 2006—2010 гг. По данным социологических исследований, в 2005 г. 51% респондентов высказались за то, чтобы обязательно в школе, по ТВ, в газетах велась ши­рокая работа по воспитанию любви к Родине с уважением к ее истории и ге­роям. Вести пропаганду строго ограниченно (не в школе и не на государст­венном уровне) считают необходимым 19%, отрицательное отношение к воспитанию патриотизма как к насилию над свободой мысли высказали 13% опрошенных[85].

Поднят вопрос о смысле русской истории и о национальной идее, которая может лежать только в прежнем традиционном русле. Страна Северной Евразии, сближая опыт Востока и Запада, может показать путь духовного восхождения человечеству, если будет следовать Высоким Идеалам (ненасильственное утверждение правды, справедливости и добра), включая принципы самоограничения и самосовершенствования. В условиях всемирного кризиса «русская идея — это предчувствие общей беды и мысль о всеобщем спасении... Русская идея имеет целью объединить человечест­во в высокую общность, преобразовать в фактор космического развития»[86].

В заключение приведем сводную таблицу подъемов, вершин и спадов силы Российского государства, в соответствии с которыми эволюциони­ровал патриотизм в XI — середине XV вв. и державное сознание с середины XV по XXI вв. Хотя рубежи каждого из периодов растянуты по вре­мени, однако переломные даты в истории России четко выделяются. Они и фигурируют в таблице 1.

Фазы подъема Древней Руси, Московского княжества, царства и Российской империи длились по веку и более. Этапы наибольшего накала пат­риотизма продолжались всего по нескольку десятков лет и даже менее.

Спады государственного могущества (и, соответственно, державного сознания) тоже длились от нескольких десятков лет до века (в Россий­ской империи — с 1814 до 1917 гг.).

Длительный, почти два века, разрыв государственной преемственности Древней Руси был усугублен монгольским нашествием. Катастрофы же первой (начало XVII в.), второй (начало XX в.) и третьей (конец XX в.) Смут, вы­званные внутренними причинами, длились всего по нескольку десятков лет.

Цикл подъема и обвала СССР поражает динамичностью. Всего за два де­сятка лет после Гражданской войны и разрухи полукрестьянская страна поднялась к великодержавию, доблестно выдержала сокрушительный удар Третьего рейха, показав невиданный в мировой истории взлет патриотизма, державной воли миллионов людей разных национальностей, стала второй сверхдержавой мира и обвально рухнула за три десятка лет (1956—1991 гг.), зараженная антидержавными настроениями населения (см. таблицу 1).

 

Таблица 1

 Подъемы и спады в истории Российского государства

Государство

 

Период

Древняя Русь

Московское княжество и царство

Царство и Российская империя

СССР

РФ

Подъем

882-988

1325-1380 1462-1552

1613-1770

1921-1934

1999

Апогей

988-1054

1552-1564

1770-1814

1934-1955

 

 

Спад

1054-1136

1564-1605

1814-1917

1956-1989

-

Катастрофа и разрыв государствен­ной преемст­венности

XII-XIII вв.

1605-1612

1917-1921

1989-1999

 

 

Артамонов Владимир Алексеевич

Патриотизм и державное сознание в России: становление и эволюция IXXX вв. // Патриотизм – составляющая государственной национальной политики России: теория, практика. М., 2010. С. 10-42.

Картина дня

наверх