Свежие комментарии

  • Никифор
    А если бы ледяной щит закрыл бы переход то к прибытию Колумба в Новом свете могло и не быть людей..Про океанцев держа...Заселение Северно...
  • Никифор
    https://www.youtube.com/watch?v=SMNvqYhnckg РС 239 Заселение Северной Евразии Сергей Васильев в «Родине слонов»Заселение Северно...
  • Никифор
    Спасибо большое за материал...вот можно и послушатьЗаселение Северно...

Брестский мир в пломбированном вагоне (из книги "Мифы Первой мировой")

 «ИСТОЩЕННАЯ» ГЕРМАНИЯ

Февральская революция фактически довершила развал армии, уже к началу года, как мы видели в предыдущей главе, находившейся на грани полного распада.

Характерны выдержки из анализа Митавской операции — декабря 1916 г. и января 1917 г.: «Нами применялся шаблонный, по западному образцу, с сильной артиллерий­ской подготовкой, способ прорыва, но так как главная позиция противника была не уязвима для артиллерии, то наше движение замирало само собой, не имея техниче­ских средств для прорыва линий блокгаузов. Орудий ближнего боя у нас почти со­всем не было и техника ближнего боя пехоты за точки местности не была усвоена… При подготовке Митавской операции и при выборе направлений, главным образом, учитывалось, что мы никогда не можем быть настолько богаты артиллерийскими сред­ствами, чтобы огнем действительно пробить достаточной ширины брешь в позициях противника для развития в дальнейшем маневра… Кадровые армии, по существу, уже обратились в милицию… почти полное отсутствие горячей пищи в частях, ведущих бой [и это зимой! — Е. Б.]… Более сильные участки позиций неприятеля снабжены большим количеством убежищ такой сопротивляемости, что гарнизон их легко может вынести нашу бомбардировку.

Только большие калибры (8 дм и выше), и притом пря­мыми попаданиями, могут разрушить такие убежища, по такие попадания исключительны. Главный же калибр нашей тяжелой артиллерии (6 дм) разрушает лишь окопы». По данным Изместьева, в декабре войска питались исключительно консервами.

В результате, несмотря на сосредоточение 82 батальонов против 19, тщательную подготовку штурмовых групп, комбинирование внезапных ночных и обычных (с артпод­готовкой) атак и хороший моральный дух, фактор внезапности был потерян, каждую пядь земли приходилось методично брать с боем. Удалось взять 1000 пленных, 2 тяжелых и 11 легких орудий, заплатив убитыми, ранеными и без вести пропавшими до 23 000, из них без вести пропавших насчитывалось до 9000.

В некоторых корпусах насчитывалось по 5 кадровых офицеров на полк. По стати­стике, приводимой Зайончковским, из 28 дивизий 10–й армии 7 вовсе не имело поле­вой артиллерии, 4 имели только по одному дивизиону, а тяжелых орудий набиралось в общей сложности 203. К марту на Северном фронте запасов оставалось на два дня, на Западном перешли на консервы и сухарный запас, для Юго–Западно–го фронта на Карпатах выдавали по одной селедке в день, а на Румынском фронте положение было еще хуже.

«Приказ №1», принятый 1 (14) марта 1917 г. Петросоветом, предлагал всем солда­там гвардии, армии, артиллерии и флота немедленно выбрать в частях от роты, ба­тареи и выше комитеты из выборных представителей от нижних чинов. Во всех дей­ствиях войска должны были подчиняться Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам, оружие также переходило под контроль комитетов и ни в коем слу­чае не выдавалось офицерам. Отменялось титулование офицеров, воспрещалось об­ращение к солдатам на «ты», о всех случаях «грубого обращения» и «недоразумений» солдаты обязаны были доводить до сведения ротных комитетов. То есть армия как таковая фактически перестала существовать.

К тому же 5 марта телеграммой князя Львова распускалась полиция и отрешались от должности все губернаторы и вице–губернаторы с передачей их обязанностей председателям губернских земских управ. Приказом Керенского отменялась смертная казнь, он же как военный министр 9 (22) мая подписал «Декларацию прав солдата».

На возражения Верцинского «об ужасных последствиях, которые будет иметь приказ N9 1, и о том, как неумно разрушать все гражданское управление страны, сменяя огульно всех губернаторов… мне отвечали, что влияние приказа № 1 я крайне преувеличиваю, что он относится только до города Петрограда, а что касается увольнения губернаторов, то так полагается по теории всех революций. Подобная теоретичность взглядов была широко распространена».

По мартовским докладам нового Верховного главнокомандующего Алексеева в связи с развалом Балтийского флота германцы, оперируя на суше и одновременно высаживая десант в Финляндии и на южном побережье Финского залива, могли заставить совер­шенно очистить направление на Петроград и в июне при удаче достигнуть столицы. На полк едва имелось 8 пулеметов.

26 марта в дневнике С. Л. Маркова был отмечен отказ солдат 2–й Кавказской гре­надерской дивизии заступить на позицию. 29 марта командующий 5–й армией А. М. Драгомиров пишет главнокомандующему армиями Северного фронта Н. В. Рузскому: «Три дня ко мне подряд приходили полки, стоявшие в резерве, с изъявлением своей го­товности вести войну до конца, выражали готовность идти куда угодно и сложить головы за родину, а наряду с этим крайне неохотно отзываются на каждый приказ идти в окопы, а на какое-либо боевое предприятие, даже на самый простой поиск, охотников не находится, и нет никакой возможности заставить кого-либо выйти из окопов… Настроение падает неудержимо до такой степени, что простая смена одной частью другою на позиции составляет уже рискованную операцию, ибо никто неуве­рен, что заступающая часть в последнюю минуту не откажется становиться на пози­цию, как то было 28 марта с [70–м] Ряжским [пехотным] полком (который после уго­воров на позицию встал)». Ленин в это время еще был в Швейцарии.

То есть уже к апрелю армия в значительной степени была не способна к наступле­нию.

Неудивительно, что после Февраля «заболеваемость» выросла в армии в 2,5 раза, а явное дезертирство — в 4—5. Верховный главнокомандующий М. В. Алексеев 16 апре­ля писал военному министру А. И. Гучкову о 7688 дезертирах Западного и Северного фронтов только с 1 по 7 апреля, причем эта цифра признавалась явно и значительно преуменьшенной. По оценке H. H. Головина, к осени 1917 г., т. е. моменту прихода большевиков к власти, численность дезертиров достигла 2 млн человек, т. е. на каждых трех солдат действующей армии приходился один дезертир. «Этот повальный уход в тыл нельзя назвать иначе, как стихийно начавшейся демобилизацией».

Уже с 28 февраля в Петрограде начались смещения с должностей, аресты и убий­ства командного состава армии — чистка армии шла как «сверху», так и «снизу». К маю воинскую службу вынуждены были оставить более 120 высших должностных лиц, в том числе 75 начальников дивизий, 35 командиров корпусов, 2 главнокомандующих армиями фронтов и 1 помощник главнокомандующего, 8 командующих армиями, 5 на­чальников штабов фронтов и армий. В мае были зафиксированы убийства генералов на фронте — Я. Я. Любицкого и П. А. Носкова. Командующие фронтами и Алексеев докладывают, что «дисциплинированных войск нет… армия накануне разложения… армия на краю гибели». Однако, по мнению ряда генералов, наступление являлось единственным способом спасения армии от гибели. К лету в запасном батальоне Московского гвардейского полка из 75 офицеров на службе остались 21 — в основном, прапорщики и подпоручики, заявившие о своих симпатиях к новому строю.

3 июня офицер 1–го гвардейского корпуса писал родным с Юго–Западного фронта: «Мы назначены для развития удара… К самой идее наступления я отношусь отрица­тельно. Я не верю, что с такой армией можно победить. Если же наступление будет неудачно, то правительство и весь командный состав полетит к чорту. Они играют опасную игру. По–моему, наступление — легкомысленная авантюра, неудача которого погубит Керенского». 11 июня командир того же корпуса докладывал о полках, в ко­торых прибывшие пополнения составляют 60—80 % боевого состава рот, что крайне неблагоприятно отразилось на боеспособности. «В настоящее время настроение пол­ков не дает возможности поручиться, что таковое выдвижение [в первую линию] бу­дет выполнено».

С началом «наступления Керенского» 16 (29) июня войска требовали «ураганного огня» любой ценой, «не считаясь с возможностью повреждения орудий» и несмотря на возражения опытных артиллеристов — кроме повышенного износа орудий, особенно тя­желых, и расхода снарядов, частая стрельба затрудняла корректировку. Тяжелая ар­тиллерия часто привлекалась для обстрела несвойственных ей целей. Поэтому вслед­ствие чрезмерно интенсивной стрельбы и некачественных снарядов, разрывавшихся в стволе, всего за 5 дней вышла из строя пятая часть всех оруций трех ударных кор­пусов 10–й армии. При этом тяжелая артиллерия особого назначения (ТАОН) потеряла половину орудий, а оставшиеся имели незначительный запас снарядов. Однако при значительных повреждениях оборонительных сооружений людские потери противника оказались минимальными, он смог подтянуть резервы и даже обстрелять 18 июня готовые к атаке части.

Несмотря на превосходство в живой силе в 3 раза, а на направлении главного удара — в 6 раз, многие части не поддерживали наступление, а в ударных быстро нарастали потери, особенно офицеров, шедших впереди. К 1— 2 (14—15) июля наступ­ление на Юго–Западном фронте замерло окончательно. Потери трех наступавших армий за время операции составили 1222 офицера и 37 500 солдат, причем отборных ча­стей.

Как и в 1916 г., наступление русской армии не совпало по времени с наступлени­ем союзников. Тогда как тактический немецкий контрудар 6 (19) июля под Тарнопо­лем превратился в крупную операцию.

9 (22) июля атака трех немецких рот обратила в бегство 126–ю и 2–ю Финлян­дскую стрелковые дивизии. Один ударный батальон, прибывший в тыл XI армии, за­держал за одну ночь в окрестностях местечка Волочиск 12 000 дезертиров. По воспоминаниям П. Н. Врангеля, «прорыв революционной армии», о котором доносил председателю правительства князю Львову «военный министр», закончился изменой гвардейских гренадер, предательски уведенных с фронта капитаном Дзевалтовским. За ними, бросая позиции, побежала в тыл вся XI армия… «Демократизированная ар­мия», не желая проливать кровь свою для «спасения завоеваний революции» бежала как стадо баранов… Пехота наша на всем фронте продолжала отходить, не оказывая врагу никакого сопротивления. В день фронт наш откатывался на 20—30 верст». Даже после наведения дисциплины и успешных атак полки оставляли позиции и уходили в тыл. И показательно состояние армии, которую может разогнать один «предатель­ский» капитан, точнее, штабс–капитан, командир роты.

10 (23) июля 1917 г. главнокомандующий армиями Юго–Западного фронта генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов запретил всякого рода митинги и заявил: «Самовольное оставление позиций, непроявление необходимой стойкости и упорства и неисполнение боевых приказов считаю изменой Родине и революции. Приказываю всем начальникам в подобных случаях, не колеблясь, применять против изменников огонь пулеметов и артиллерии». Но было уже поздно. Из воспоминаний старшего унтер–офицера В. А. Ма­лаховского: «Говорили, что генералы умышленно сеяли панику, дезорганизовали обо­рону, чтобы создать повод для введения смертной казни. И они этого добились». То же отмечал Д. П. Оськин.

Всего в плену у противника оказалось 655 офицеров и 41 300 солдат, было захва­чено: 257 орудий, 191 миномет, 546 пулеметов, более 50 000 винтовок, 14 бронеав­томобилей и 2 бронепоезда. Общие потери русских армий превысили четверть миллио­на человек. При этом немецкое командование решило не возобновлять наступательные операции на данном театре военных действий до осени.

В Германии только естественный износ орудий и разрывы их стволов унесли 7—9000 легких полевых орудий за 1917—1918 гг Во Франции с июля 1917 г. по сентябрь 1918 г. потребовалась замена стволов почти у всех 75–мм полевых пушек. У англичан за 1917 пришлось заменить свыше 3000 18–фунтовок, 860 4,5–дм, более 1000 9,2–дм и 60 12–дм гаубиц. Т. е. при обеспеченности боеприпасами и продолжении интенсивных боев износ и русских орудий, не говоря уже о боевых потерях, был бы выше, чем в реальности, что и стало ясным уже в начале войны.

В авиации ситуация тоже была тяжелой — 99–я английская эскадрилья за полгода трижды обновила состав, потеряв свыше 150 % летчиков. Весной 1917 г. средняя продолжительность жизни в полете для британских летчиков составляла 17—18 часов, и столько же временами составлял учебный налет. По оценке англичан, потери авиа­частей составляли 20 % еженедельно. Во время битвы у Камбре потери частей, ата­ковавших наземные цели, составляли порядка 30 % в день. 20 ноября 1917 г. из 40 самолетов RFC 9 не вернулось, 4 разбилось, и 13 настолько повреждены огнем с земли, что требовали ремонта. И это не считая потерь при обучении — более поло­вины от общих. Типичная эскадрилья DH-4 из 18 машин требовала для возмещения убыли 56 самолетов в год. По словам коммодора Брук–Попхэма (Brooke-Popham), за последние полтора года войны приходилось полностью обновлять парк машин раз в 2 месяца или 6 раз в год, причем потери от противника, даже с учетом пропавших без вести, вряд ли превышали треть. С марта 1918 по конец войны одна из эскадрилий штурмовиков теряла примерно 75 % офицеров ежемесячно, чуть менее половины — уби­тыми. Когда лейтенант Уилкинс 22 марта 1918 г. попал в эскадрилью «Хендли Пей­джей», его одиночный налет на этом самолете составлял 9 часов 38 минут, из них ночью — 6 часов 30 минут. У бомбардировщиков на сто летных часов летом 1918 г. приходилось от 1,55 («Хендли Пейдж») до 1,93 (FE2s) аварии. Для дальних бомбардировщиков на три члена экипажа, убитых в бою, приходилось десять разбившихся. Лапчинский сообщает об уничтожении 17 июня 1918 г. семи отрядов самолетов. В июле, по данным Анощенко, французы потеряли 518, а немцы — 129 самолетов. 18 июля союзники, по заявкам немцев, за несколько часов потеряют 35 самолетов. 8 августа было сбито 45 и выведено из строя 52—53 самолета (из них 70 — до четверти сил, задействованных в бомбардировке и штурмовке). По воспоминаниям летчика английской 107–й эскадрильи, за два дня они потеряли 14 человек из 27(и 9 бомбардировщиков из 14 за день).

Петену только для поддержания силы французской армии требовалось более миллио­на солдат в 1918 г., дефицит составил бы 200 000 человек. На деле даже с призы­вом 1919 г. весной 1918 г. французы получили бы всего 750 000 Англичане урезали дивизии с 12 до 9 батальонов, вместо не менее, чем 19–летних, на фронт посылали уже в 18,5 лет, но все равно численность «штыков» сокращалась, как и количество частей. Фред Моубрей (Mowbray, по Пеглеру) вспоминал, что в 1918 попал на фронт в возрасте 18 лет, сделав всего 10 выстрелов во время обучения. Правда, ему после показа «меткости» выдали ручной пулемет.

А кто восполнял бы такие потери в России?

Еще 6 июля 1917 г. Деникин заявил: «У нас нет армии. И необходимо немедленно во что бы то ни стало создать ее… Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие, а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма».

И барон Будберг, также убежденный антибольшевик, при всей неприязни к Ленину и большевикам отмечал в октябре: «Уже июньское наступление достаточно ярко показа­ло, что по боевой части мы безнадежно больны и что никакие наступления для нас уже немыслимы… Июньско–июльские опыты Главковерха из адвокатов помогли немцам не менее, чем Ленин со «товарищи»… Товарищ Керенский вообразил, что армии мож­но поднять на подвиг истерическими визгами и навинчиванием толпы пустопорожними резолюциями; он так привык к словесным победам над слабыми головами русских су­дей, над настроением публики больших политических процессов путем многоглагола­ния и сбивания всмятку мозгов у слушающих, что считал, что эти методы применимы и при воздействии на те вооруженные толпы–массы, который именовались армией…»

Характерна его оценка возможностей наступления: «Быть может, в окопах мы еще как-нибудь отсидимся, но мечтать сейчас о наступлении могут только совершенно безумные люди. Четыре месяца тому назад моя 70–я дивизия была еще способна на порыв и на наступление, а теперь нельзя об этом и заикнуться; о таких же отбро­сах, как 120–я и 121–я дивизии, и говорить нечего. Малейший разговор даже о под­готовке к каким-нибудь наступательным действиям сразу швырнет войска в руки тех, которые им говорят, что продолжение войны нужно начальству, чтобы получать по­больше денег и побольше наград, и сделает нас для наших солдат врагом бесконечно более опасным и ненавистным, чем сидящие в окопах немцы».

И даже в гражданской войне многие белые едва ли не больше, чем большевиков, ненавидели деятелей Февраля, мечтая повесить их уже после победы. Характерно, что царскую Россию как минимум часть белых не любила, с риторикой, вполне похо­жей на официальную советскую.

Да, большевики вели агитацию за перемирие на всех фронтах, не только русском. Но ведь и другие партии, вплоть до Керенского лично, вели свою агитацию, офицеры многократно обращались к солдатам, почему же их слушали меньше?

Также в начале октября, т. е. еще до Октябрьской революции, в беседе с H. H. Го­ловиным главный полевой интендант дал следующие цифры по состоянию на 10 (23) октября 1917 г.: обеспеченность по мясу и рыбе составляла по Юго–Западному фронту (далее ЮЗФ) 0,5 дней, по Румынскому фронту (РФ) 1 день, по Северному фронту (СФ) — 3,5 дней, по Кавказскому фронту (КФ) — 4 дня, по Западному фронту (ЗФ) 6 дней, по жирам — ЮЗФ — 2 дня, РФ — 5 дней, по живому скоту от 2 до 12 дней, по муке — ЮЗФ 9 дней, РФ 8,5 дней, по ЗФ 10,5 дней, по сухарям — ЮЗФ и РФ по 2,5 дня, СФ — 6 дней, ЗФ 10 дней, по овсу от 0,66 (ЮЗФ) до 9 дней (КФ). К этим данным интендант добавил, что на дальнейшее регулярное пополнение указанных запасов, многие из которых приближаются к исчерпанию, он рассчитывать не может. На вопрос Головина, что же будет дальше, главный полевой интендант развел руками и сказал: «Голодные бунты».

Через 10 дней на заседании Временного правительства министр продовольствия Прокопович категорически заявил, что снабжать продовольствием он может только 6 млн человек, тогда как на довольствии находились в это время 12 млн человек. Ми­нистр путей сообщения столь же категорично заявил, что если с интендантского пайка будут сняты 1,2 млн железнодорожных служащих и их семейств, то железнодорожный транспорт сейчас же остановится. Таким образом, требовалось немедленное сокращение армии, достигавшей в это время вместе с запасными войсками во внутренних округах 10 с липшим млн., более чем на 5 млн человек. Будберг предлагал даже более радикальное сокращение — до 1 млн добровольцев, способных удержать фронт в оборонительной войне, но при фронте в 2600 км это было уже маловероятно.

К осени 1917 г. доля неисправных и поврежденных автомашин достигала 75 %. Из 3600 легковых машин по штату налицо было 2700, включая неисправные. Из 4000 гру­зовых (от 1,5 до 2 т) — 2700, из 3500 тяжелых (от 3 до 5 т) грузовиков — 2300. Из 600 тракторов — 280, из 400 мастерских и 200 кухонь — 230 и 100 соответствен­но. 8 ноября 1917 г., по докладу Главного военно–технического управления, в рас­поряжении русских автомобильных частей находились машины 214 марок, для которых только шин требовалось 139 типов.

Уже к середине июля почти четверть (23—25 %) паровозов была «больна». На неко­торых линиях доля неисправных паровозов приближалась к половине. Еще раньше, в апреле, профессор петроградского Института инженеров путей сообщения говорил, что «мы сейчас на железных дорогах не имеем запасных частей и принуждены ре­монтировать котлы старым железом. Мы принуждены обирать одни вагоны и чинить этим отобранными частями другие вагоны, и таким образом у нас образовались клад­бища вагонов». Некоторые железные дороги были обеспечены углем только на 4—8 дней. При этом для доставки потребных армии в сутки 900 000 пудов продовольствия и 2 млн пудов овса и сена ежедневно требовалось 60 поездов по 50 вагонов каждый.

Московская металлообрабатывающая промышленность уже в апреле упала на 32 %, производительность петроградских фабрик и заводов — на 20—40 % (к июню закрылось 20 % промышленных предприятий Петрограда), добыча угля и общая производительность Донецкого бассейна к 1 июля — на 30 %. 270 000 рабочих добывали столько же угля, сколько 168 000 — в 1913 г. Производство пироксилина и бездымного пороха с февраля по июль упало почти вдвое. В июне подвоз продовольствия в города составлял 26 % плана. На Сибирской дороге из-за нехватки исправных паровозов при двухпутной колее в день пропускали 4 пары поездов, тогда как дорога была рассчитана на 48.

К началу войны бюджет России внешне не внушал опасений — свободных средств было свыше полумиллиарда рублей. Однако прямые налоги были невелики, а подоход­ного (сильнее всего облагающего богатых) не было вовсе. Большая часть налогов собиралась за счет косвенных, наиболее тяжелых для беднейших слоев. По подсчетам министра финансов Временного правительства А. И. Шингарева, закрытие винной моно­полии с началом войны лишило бюджет 432 млн руб. только за второе полугодие 1914 г., упали таможенные и другие сборы — всего недобор составил 679 млн руб., а об­щий дефицит с учетом военных расходов — свыше 2 млрд Суточные расходы на войну составляли в 1914 г. 9 млн руб., в 1915 — 24 млн руб., в 1916 — 40 млн руб., в 1917 г. — 55 млн, а всего, по данным Г. И. Шигалина, военные расходы России до 1 сентября 1917 г. составили 41,4 млрд рублей. В 1915 г. дефицит составил уже свы­ше 9 млрд рублей, в 1916 — свыше 14,5, всего по январь 1917 г. — более 26,7 млрд руб. На конец 1917 г. общий недостаток средств грозил, с добавлением 22 млрд руб. необеспеченных расходов, почти удвоиться. На середину 1917 г. государственный долг России составлял уже около 50 млрд руб. Революция увеличила выпуск бумажных денег больше чем в 2,5 раза. К началу 1917 г. рубль обесценился до 60 коп., а к концу года — до 31 коп.

17 сентября профессор В. И. Гриневецкий читает доклад «Перспективы демобилиза­ции промышленности — долженствующие и возможные». Основные тезисы: неизбежно значительное сокращение потребления городов (вследствие падения покупательной способности населения), общее сокращение на 50 % и более промышленности предме­тов потребления и обрабатывающих отраслей — вызванное чрезвычайным падением до­бычи своего сырья и затруднением привоза иностранного. Исключение — льняная и резиновая. Едва ли возможно снабжение железной дороги паровозами и вагонами, сельского хозяйства машинами и орудиями — разрушены южные и центральные заводы сельскохозяйственных машин, крайне вздорожал транспорт и труд. Металлообрабаты­вающая и деревообделочная промышленность не имеет перспектив даже возвращения к довоенному уровню.

Железные дороги к 1 ноября 1917 г. имели запасы топлива, не превышающие деся­тидневной потребности.

По статистике A. A. Зайцова, уже в декабре 1917 г. по сравнению с январем того же года производство винтовок, пулеметов и ружейнопулеметных патронов упало по­чти втрое, выпуск 76–мм пушек — в 11 раз, «весь подъем русской военной промышленности за время мировой войны за первый же год революции был сведен почти на нет». В декабре же был составлен проект «Декрета о демобилизации промышленности, работающей на армию» вследствие фактического прекращения военных действий на фронте.

А чем располагали и как действовали тогда же немцы?

Румыния, ноябрь 1916 г. — по Коруму, впервые применяется моторизованная такти­ческая группа на тяжелых 2,5–тонных грузовиках, состоящая из батальона пехоты (4 стрелковых роты), трех пулеметных взводов (12 пулеметов), двух моторизованных зенитных орудий для артиллерийской поддержки, подразделения связи с радиостанци­ей и кавалерийского разъезда. Эта группа численностью всего в 500 человек вне­запным броском окажется в тылу Железных ворот на Дунае и блокирует целую диви­зию, послужив прообразом подвижных боевых групп Второй мировой. Всего в румын­ской операции использовалось до 20 000 автомашин, перебросивших до 200 000 чело­век.

В 1917 г. «истощенная» Германия превратит наступление французской армии в «бойню Нивеля», затем полностью отразит и британские атаки на Сомме и у Камбре. По сведениям Головина, за один ночной налет «Гот» на французских аэродромах бу­дет выведено из строя 80 аэропланов (хоть это и не окажет решительного влияния), Многократно более оснащенные армии союзников вместо выигрыша войны были вынужде­ны перейти к частным операциям.

В Рижской операции, по описанию Зайончковского, «ровно в 4 часа 1 сентября германские батареи открыли огонь по Икскюльским позициям, снаряды тяжелых орудий громили русские позиции и артсклады на участке до берегов р. Малый Егель. Вскоре на этом участке взлетели на воздух пороховые погреба и были подбиты многие ору­дия. Шрапнельный огонь обрушился на бивак 186–й дивизии. Спавшие в палаточном лагере люди бежали, за пехотой последовали артиллеристы; на месте остались лишь те части 130–го херсонского полка, которые находились в дивизионном резерве в районе Скриптэ».

То есть немецкая артиллерия благодаря усовершенствованной разведке вместо многодневного обстрела быстро подавила без пристрелки батареи и точно накрыла даже тыловые позиции. По запискам Свечина, на второй день боев из артиллерии корпуса в 200 орудий боеспособными остались только две конные батареи. Как пишет Эрр, на фронте прорыва в 4,5 км насчитывалось 157 батарей и 550 минометов, т. е. на 1 км приходилось 35 батарей.

Немцы также широко применяли просачивавшиеся штурмовые группы (под Якобсштад­том они прошли за 1,5 часа 6 км укрепленных позиций), отряды мотоциклистов в тылу, авиация бомбила склады с боеприпасами и штурмовала отступающие войска, с гидросамолетов высаживались посадочные десанты (до того немцы и союзники с помо­щью самолетов неоднократно забрасывали разведчиков–диверсантов). В результате наступавшие германские войска даже по отечественным данным потеряли в 5—8 раз меньше, чем оборонявшиеся русские — 3000—5000 против 25 000, из них 15 000 плен­ными и пропавшими без вести. При этом русские войска достаточно точно знали о месте и времени ударов. Моонзундский архипелаг, специально готовившийся к оборо­не несколько месяцев, также был взят, несмотря на современные береговые батареи калибром до 305 мм, минные заграждения, броневики и сопротивление не разложив­шихся ударных частей. Немцы захватили 190 легких и 83 тяжелых орудия, 256 пуле­метов, 185 бомбометов, 48 минометов, 111 000 снарядов всех калибров, а также много другого военного имущества. Одним сравнительно небольшим ударом они лишили Россию важнейшего Рижского промышленного района и фактически открыли себе дорогу на Петроград. И это несмотря на то, что в немецком флоте также наблюдались грозные признаки революционного брожения.

Но ведь немцы в 1917 г. не стали наступать дальше? Как ни обидно признавать факты, но для Германии судьба войны решалась в «стране под черным солнцем», на Западном фронте, а не в России. Русский фронт интересовал как союзников, так и противников постольку, поскольку он мог отвлечь на себя немецкие войска. Поэтому со вступлением в войну США, обеспечивших мощный, возраставший с каждым месяцем, приток солдат и техники, Россия интересовала Антанту все меньше. А немцы не хо­тели продолжением наступления предотвратить распад страны, по той же причине успехи на Восточном фронте даже в немецкой прессе освещались скупо. После того как в конце марта 1917 г. немцами был захвачен Червищенский (Тобольский) плац­дарм на реке Стоход, Верховное командование надолго запретило предпринимать ка­кие-либо действия на Восточном фронте — Тарнополь был контрударом, а Рига — частной операцией. Как считал Головин, если бы немцы использовали штурмовые аэропланы для преследования русских частей в июле 1917 г., помогая ликвидировать заслоны, то главным русским силам не удалось бы оторваться и операция закончилась бы гибелью трех армий. Изместьев также отмечал сильное воздействие аэропланов на отступающие из-под Риги обозы, которое могло бы привести к полной катастрофе, если бы не туман на следующий день.

В октябре того же года немцам еще хватит сил на наступление у Капоретто, за­думанное с локальной целью помощи австрийцам (даже артиллерия усиления немедлен­но после выигрыша сражения отсылалась на Западный фронт), но стоившее Италии только пленными свыше четверги миллиона и до 400 000 — дезертирами. Здесь немцы вновь применили новые приемы наступления, опробованные под Ригой. Концентрация артиллерии достигла максимума за войну — 207—259 орудий на 1 км фронта, что поз­волило сократить сроки артподготовки до 6 часов. При дальнейших боях немецкой пехоте пришлось действовать в горах, где разрушения зачастую не позволяли провести даже вьючных животных, обычно располагая для поддержки только собственными пулеметами, но благодаря высокой обученности ей удавалось штурмовать вершины по считавшимся неприступными склонам. Максимальное продвижение за день доходило до 20 км. А в итальянской армии к началу сражения наблюдалась та же потеря опытных кадров и упадок морали, что и в русской. На итальянский фронт пришлось перебросить 6 французских и 5 британских дивизий 8 марта 1918 г. 4 немецкие бомбардировочные эскадры сбросили 23 т бомб. За одну неделю мая было сброшено 350 т бомб.

Характерно, что и во Франции, и в Италии военные поражения вызвали бунты на фронте и волнения в тылу. Великобритания в апреле 1916 г. получила «Пасхальное восстание» в Ирландии — лидеры восставших надеялись на близкий конец войны, где независимая Ирландия могла бы заявить о себе на мирной конференции, и на военную помощь немцев. При полном отсутствии большевиков. А в декабре произошло падение кабинета Асквита.

Тем не менее жесткая и даже жестокая политика фактических диктаторов Клемансо и Ллойд Джорджа (сменившего Асквита на посту премьер–министра) спасла положение. Они не стеснялись при необходимости обстреливать артиллерией бунтующие кварталы (Дублин в Ирландии) и воинские части (Лa–Куртин во Франции). «Военный кабинет» Ллойд Джорджа из пяти человек полностью подчинялся ему и решал практически все вопросы, связанные с ведением войны. Клемансо, ставший 15 ноября 1917 г. во гла­ве Франции (своеобразный ответ на Октябрьскую революцию в России), сажал в тюрь­му даже министров, при этом предлагая четкую программу действий.

Поэтому Англия и Франция смогут отразить многократные яростные атаки усовер­шенствованной германской армии, а потом сами перейти в наступление. Но даже и им, располагающим сотнями новых танков и самолетов, подвижной сверхтяжелой ар­тиллерией, миллионами снарядов, придется скорее «заваливать немцев мясом» в виде подбитой техники. В начале июня 1918 г. Милнер, военный секретарь (Secretary of State for War), писал Ллойд Джорджу, что они должны быть готовы к тому, что Франция и Италия могут быть поставлены на колени. В июне «общим местом военных кругов было, что потребуется по крайней мере еще один год борьбы, чтобы победить Германию. Действительно, некоторые думали, что конечная кампания не может быть ранее 1920 года». 12 сентября лорд Рединг телеграфировал Хаузу: «По общему мне­нию военных руководителей, находящихся во Франции, при большом усилии войну мож­но будет закончить в 1919 году». Даже 19 октября Главнокомандующий английской армией Хейг указывал, что «германская армия в состоянии еще отступить в порядке к своим границам и удержать эту линию против равных или даже превосходящих ее сил». Французскую армию он оценивал как окончательно выдохшуюся, американскую — плохо снаряженную и обученную, английскую — неспособную к активному наступлению ранее 1919 г. Зная о проявленной мощи Германии, даже наиболее оптимистически настроенный маршал Фош в начале ноября считал, что для разгрома немцев потребуется еще по крайней мере 3—5 месяцев. Расходы Британии на войну в 1918 г. достигали 70 % ВНП — втрое больше, чем против Наполеона, и выше, чем во Вторую мировую.

А какой серьезный вклад в общую победу смогла бы внести в то же время Россия — на уровне Италии? Своеобразным утешением может служить тот факт, что в Германии, Австро–Венгрии и Турции также не нашлось своего Клемансо.

«ПОХАБНЫЙ МИР»

Да, именно советская делегация (большевики, эсеры, делегаты от крестьян и ар­мии) в конечном итоге подписала Брестский мир 3 марта 1918 г. Но еще 9 февраля мир с Германией и Австро–Венгрией был подписан делегацией Украинской Центральной рады, переговоры с которой начались 12 января. По этому договору Германия уже получала, как она надеялась, Украину, причем с неопределенными на востоке грани­цами, а Прибалтика, Белоруссия и тем более Польша к моменту подписания Брестско­го мира были захвачены де–факто (а Бессарабия с января оккупирована Румынией до линии Днестра). Известный деятель белого движения А. А. Зайцов прокомментировал договор с Украиной так: «Это было тяжелым ударом для большевиков, так как этим миром немцы получали все то, к чему они стремились и большевики неизбежно должны были после этого пойти на уступки».

При фактическом отсутствии армии, параличе транспорта и ВПК оставалось наде­яться только на скорейшую революцию в Германии. Действительно, в январе по Гер­мании и Австро–Венгрии прокатилась волна забастовок, в Берлине и Вене были со­зданы Советы, по улицам Берлина прошли полмиллиона бастующих рабочих. Но города, где проходили забастовки, были объявлены на военном положении, рабочие газеты запрещены, рабочие–резервисты призваны в армию. К 20 января забастовочное движе­ние было подавлено.

По А. М. Федорову, к 15 января в 3–м армейском корпусе 10–й армии пехота и ар­тиллерия оставили позиции и ушли в тыл.

7 (20) января Ленин писал в «Тезисах по вопросу о немедленном заключении се­паратного и аннексионистского мира»:

«…13. Сводя вместе оценку доводов за немедленную революционную войну; надо прийти к выводу, что такая политика отвечала бы может быть, потребности человека к красивому, эффектному и яркому, но совершенно не считалась бы с объективным соотношением классовых сил и материальных факторов в переживаемый момент начав­шейся социалистической революции.

14. Нет сомнения, что наша армия в данный момент и в ближайшие недели (а, ве­роятно, и в ближайшие месяцы), абсолютно не в состоянии отразить немецкое на­ступление, во-1–х, вследствие крайне усталости и истомления большинства солдат, при неслыханной разрухе в деле продовольствия, смены переутомленных и пр.;

во-2–х, вследствие полной негодности конского состава, обрекающей на неминуе­мую гибель нашу артиллерию; в-3–х, вследствие полной невозможности защи­тить побережье от Риги до Ревеля, дающей неприятелю вернейший шанс на завоевание остальной части Лифляндии, затем Эстляндии и на обход большей части наших войск с тыла, наконец, на взятие Петрограда.

15. Далее, нет также никакого сомнения, что крестьянское большинство нашей ар­мии в данный момент безусловно высказалось бы за аннексионистский мир, а не за немедленную революционную войну, ибо дело социалистической реорганизации армии, влития в нее отрядов Красной гвардии, и пр. только–только начато.

При полной демократизации армии [отмечу, после приказа № 1. — Е. Б.] вести вой­ну против воли большинства солдат было бы авантюрой, а на создание действительно прочной и идейно крепкой социалистической рабоче–крестьянской армии нужны по меньшей мере месяцы и месяцы.

16. Беднейшее крестьянство в России в состоянии поддержать социалистическую революцию, руководимую рабочим классом, но оно не в состоянии немедленно, в дан­ный момент пойти на серьезную революционную войну. Это объективное соотношение классовых сил по данному вопросу было бы роковой ошибкой игнорировать.

17. Дело обстоит, следовательно, с революционной войной в данное время следую­щим образом, если бы германская революция вспыхнула и победила в ближайшие три–четыре месяца, тогда, может быть, тактика революционной войны не погубила бы на­шей социалистической революции.

Если же германская революция в ближайшие месяцы не наступит, то ход событий, при продолжении войны, будет неизбежно такой, что сильнейшие поражения заставят Россию заключить еще более невыгодный сепаратный мир, причем мир этот будет за­ключен не социалистическим правительством, а каким-либо другим (например, блоком буржуазной Рады с Черновцами или что-либо подобное). Ибо крестьянская армия, не­выносимо истомленная войной, после первых же поражений — вероятно, даже не через месяцы, а через недели — свергнет социалистическое рабочее правительство.

18. При таком положении дела было бы совершенно недопустимой тактикой ставить на карту судьбу начавшейся уже в России социалистической революции только из-за того, начнется ли германская революция в ближайший, кратчайший, измеряемый неделями срок. Такая тактика была бы авантюрой. Так рисковать мы не имеем права».

17 декабря представитель союзников, французский генерал Табуи, признал Укра­инскую Республику. Признал Украину и английский представитель Пиктон Бэджи (PictonBagee). 23 декабря в Париже была заключена конвенция о разграничении сфер влияния в России, подписанная с французской стороны Клемансо, Пишоном и Фо­шем, а с английской — лордом Мильнером и лордом Робертом Сесилем. Французы долж­ны были действовать «к северу от Черного моря против австро–германцев и враждеб­ных союзникам русских (т. е. большевиков)» в Бессарабии, на Украине и в Крыму, англичане «к востоку от Черного моря — на казачьих территориях, Кавказе, в Арме­нии, Грузии и Курдистане».

1 февраля в здании Военного министерства состоялось совещание у народного комиссара по военным делам. Главковерх Крыленко сделал общий обзор имевшихся с фронта сведений — быстрое продвижение немецких войск. На том же совещании было решено, что партизанская война современную армию с многочисленными путями снаб­жения не остановит, а приведет только к грабежам и мародерству.

9 февраля, в день подписания мирного договора с Украинской радой, советское правительство обратилось по радио к германской армии с призывом оказать непови­новение ее верховному командованию. В ответ немцы поставили ультиматум о приня­тии их условий мира и приняли решение оказать Раде военную помощь, чтобы «пода­вить большевизм и создать на Украине условия для извлечения военных выгод и вы­воза хлеба и сырья» (Людендорф). По выражению британского историка Уилера–Бенне­та, «Ленин оказался прав. Второй месяц никогда нельзя путать с девятым».

После срыва Троцким переговоров 18—19 февраля немецкие войска перешли в на­ступление и заняли Нарву, Псков, Полоцк, Оршу и Могилев. По плану Людендорфа, в авангардах должны были продвигаться конные разъезды и небольшие подвижные отря­ды, усиленные автомобилями и броневиками. Еще 18 февраля без боя были захвачены Двинск и штаб 5–й армии Северного фронта. Уже к 20 февраля немцам удалось дезор­ганизовать работу штабов большинства частей и подразделений всего Северного фронта. В тот же день Ленин заключил: «Армии нет… Немцы наступают по всему фронту…» 22—23 февраля на важнейших направлениях начали создаваться заслоны из красноармейских и красногвардейских формирований, а также некоторых частей русской армии и флота, ещё сохранявших боеспособность. Несмотря на их сопротив­ление, германские авангарды почти не замедляли своего продвижения. 27 февраля германский аэроплан, взлетевший из-под Пскова, сбросил бомбы на набережную Фонтанки в Петрограде. 1 марта был взят Киев.

Верцинский еще после занятия Пскова отмечал: «При обсуждении вопроса о защите Петрограда всеми [на совещании в Генеральном штабе. — Е. Б.] ясно сознавалось, что серьезно защищать его против наступления немецких регулярных войск — нельзя». Дальнейшее промедление привело бы лишь к тому, что немцы полностью ок­купировали бы все территории, какие только захотели, поставили в Петрограде удобное им правительство и заставили бы подписать его еще более тяжелый мир. То есть ровно тому, о чем предупреждал Ленин. И тому, что констатировал Краснов: «Война замирала по всему фронту, и Брестский мир явился неизбежным следствием приказа №1 и разрушения армии. И если бы большевики не заключили его, его при­шлось бы заключить Временному Правительству».

Считали ли в 1918 г. немцы большевиков своими союзниками? Как писал Гофман, «они [большевики] все равно должны принять все условия Центральных держав, как бы тяжелы они ни были». По словам Людендорфа, «выставляя в Бресте указанные условия мирного соглашения, мы имели в виду решение проблемы большевиков, с ко­торыми по существу их революционной пропаганды мы попросту не могли существовать в мире». 22 марта депутат Гребер заявил в рейхстаге: «Милостивые государи, рус­ская делегация, руководимая известным Троцким, по–видимому, вовсе не имела се­рьезных намерений достигнуть соглашения о мире и стремилась к стремилась только к пропаганде большевистских идей… Очевидно, Троцкий надеялся, что ему удастся революционизировать другие государства, прежде всего Польшу, Германию и Англию, и в результате добиться всемирной революции. В конечном счете, прекращение мир­ных переговоров было вызвано не германской, а русской делегацией».

Несмотря на заключение Брестского мира, красные активно создавали отряды заве­сы для обеспечения безопасности Петрограда. Полномочный представитель РСФСР в Германии А. А. Иоффе в своей ноте германскому МИДу 20 мая 1918 г. подчеркнул, что фактически «продолжается состояние войны при формально заключённом мире». Любопытно, что уже после заключения Брестского мира немецкий флот понес крупнейшую потерю на Балтике—линкор «Рейнланд» 11 апреля 1918 г. выскочил на камни у Аландских островов и так и не был введен обратно в строй.

Даже в официальных советских работах 1920–х годов (как и Головиным в 1930–х) признавалась первоначальная двойственность позиции Антанты по отношению к совет­ской власти — иностранные военные агенты принимали участие в обсуждениях проек­тов организации Красной армии, а в Мурманске «устанавливается даже деловое со­трудничество между тамошним Советом, английским адмиралом Кемпом и начальником маленького французского экспедиционного отряда в целях обеспечения Мурманской железной дороги от покушений германцев и белогвардейцев со стороны Финляндии». В феврале 1918 г. различие во взглядах не помешало Ленину, по его же словам, «со­гласиться» с де Люберсаком [монархистом. — Е. Б.] насчет услуг, которые желали оказать нам специалисты подрывного дела, французские офицеры, для взрыва желез­нодорожных путей в интересах помехи нашествию немцев». Хауз считал наиболее же­лательной интервенцию по приглашению большевиков, но сам сомневался в ее осуще­ствимости: «Если бы Троцкий призвал союзных интервентов, то германцы сочли бы это враждебным актом и, вероятно, заставили бы правительство покинуть Москву и Петроград».

Напротив, за полтора месяца с мая 1918 г. Дон, по подсчетам атамана Краснова, получил с Украины через немцев 11 600 винтовок, 88 пулеметов, 46 орудий, 109 000 артиллерийских снарядов и 11,6 млн ружейных патронов. Из них 35 000 артиллерий­ских снарядов и около 3 млн ружейных патронов было уступлено Добровольческой армии, т. е. «чистым» белым.

По соглашению в случае совместного участия германских и донских войск половина военной добычи передавалась донскому войску безвозмездно. Наконец, немцы отбили попытку большевиков высадиться на Таганрогской косе и занять Таганрог.

Немцы (и австрийцы) предлагали помощь отряду Дроздовского в его походе по Украине, занимали позиции (хотя и с опаской) и позволяли вывозить боеприпасы: «Немецкий майор очень интересовался, кто мы; условились, что мы займем участок правее их цепей, поставим артиллерию, а с рассветом начнем наступление… В Ка­ховке уже нашего караула не застал, сняли и подводы разгрузили, охранял уже только немецкий караул». Дроздовский писал в дневнике: «Странные отношения у нас с немцами: точно признанные союзники, содействие, строгая корректность, в столкновениях с украинцами — всегда на нашей стороне, безусловное уважение», хотя и считал союз вынужденным. Совместно с донскими казаками германские части выбивали красные отряды из Батайска и других городов Донбасса, а затем обеспечивали донцам тыл. Как выразился Зайцов, «весь западный 500–километровый фронт Дона от Азовского моря до границы с Воронежской губернией, и на нем донцы могли не держать ни одного казака. Как ни печален был самый факт австро–германской оккупации, но отрицать его выгодность для русской контрреволюции с точки зрения вооруженной борьбы с большевиками просто невозможно». П. П. Петров также отмечал: «неожиданно немецкая оккупация на Украине и на Дону давала возможность начинать борьбу с большевиками на Юге России». По словам Людендорфа, «решись мы на войну с Москвой, и он [Краснов] открыто перешел бы на нашу сторону». 11 июля Краснов в письме Вильгельму открыто просил германского императора «содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии и г. Воронежа со ст. Лиски и Поворино и провести границу Донского Войска, как это указано на карте, имевшейся в Зимовой станице (донское посольство, отправленное к германскому императору)». То есть речь шла уже не об уступках немцам и не о принятии от них оружия и боеприпасов, а о прямой германской ориентации Краснова. Того самого Краснова, который годом ранее «показал на примитивных, от руки сделанных чертежах взаимное соотношение казачьих войск и доказал географическую невозможность создания самостоятельной казачьей республики, о чем мечтали многие горячие головы даже и с офицерскими погонами на плечах» (вероятно, к 1918 г. география изменилась или Краснов обрел новые навыки в картографии). Но не большевиков.

Равно и в одной из первых отечественных работ о Брестском мире, «Брестский мир и условия экономического возрождения России» Павловича, еще в 1918 г. отмеча­лось: «Очевидно, что унизительный и тягостный брестский мир является только передышкой, и что отныне революционная Россия вынуждена будет день и ночь гото­виться к самообороне от империалистической Германии». Там же Брестский мир именовался Тильзитским. Из других параллелей с предшествующим нашествием критически оценивался опыт партизанской войны 1812 г.: «С блиндированными автомобилями, пулеметами и т. д…. наступающая армия не может быть ни остановлена, ни задержана хотя бы на один день в своем продвижении вперед парти­занскими отрядами».

При первых же известиях о революции в Германии Брестский договор 9 ноября был денонсирован.

Что же дал Германии Брестский мир?

Для правительств Антанты он стал сигналом усиления борьбы с Германией, чтобы не дать Германии мирной передышки в несколько лет, за которые она могла бы эко­номически и стратегически использовать захваченные земли. А также сильнейшим агитационным козырем, как для собственного населения, так и для нейтралов: уж если немцы так поступили с Россией, согласной на любые условия, то чего же ожи­дать другим? Именно условия мира с Россией и Румынией побудили союзников 27 сен­тября 1918 г. дать такой ответ на мирные предложения Германии «Мы придерживаемся единого мнения о невозможности заключения мира на основе каких-либо соглашений или компромиссов с правительствами Центральных держав, поскольку; имея с ними дело в прошлом, мы видели, какое отношение они продемонстрировали в Брест–Литовске и Бухаресте к другим державам, принимавшим участие в нашей общей борьбе [выделение мое. — Е. Б.]. Они убедили нас в своей бесчестности и отсутствии стремлении к справедливости. Они не следуют ни договорам, ни принципам, а руко­водствуются только силой и собственными интересами. Мы не можем «прийти к согла­сию» с ними. Они сделали это невозможным». И это ранее прогнозировалось Павлови­чем: «Отныне Вильсон, Пуанкаре, Ллойд Джордж имеют возможность, ссылаясь на ре­зультаты мирных переговоров в Бресте, затянуть переговоры еще на годы». Таким образом, Германия, воспользовавшись «правом победителя», сама выкопала себе ди­пломатическую могилу в ближайшем будущем.

Устранение Восточного фронта, якобы высвободившее войска?

Но русский фронт перестал представлять стратегическую опасность уже после окончания Брусиловского прорыва. С августа до конца 1916 г. в боевых действиях на русском фронте было затишье с расходом приблизительно по 5 выстрелов на пушку в день (с русской стороны). Потери германской армии на Западном фронте, по подсчетам Урланиса, уже в 1916 г. более чем вчетверо превышали потери на русском фронте — 315 700 убитых и пропавших без вести против 73 400. По статистике, приводимой Нелиповичем, в 1916 г. Германия потеряла на русском фронте 40 694 убитыми и умершими, 298 629 ранеными, 44 152 пропавшими без вести, 1 290 225 больными. Соответственно, в 1917 г. — 19 846 убитыми и умершими, 218 274 ранеными, 13 190 пропавшими без вести, 515 469 больными. По мнению Зайончковского, «операцией захвата Моонзундской позиции следует считать полное окончание участия России в Европейской войне; русские войска перестали быть для немцев даже обозначенным противником».

По данным Зайцова, переброска войск на западный фронт началась еще до Октябрь­ской революции — семь дивизий с 1 сентября до 7 ноября 1917 г., причем ушли наи­более опытные, до подписания мира были переброшены еще 30 пехотных и 3 кавале­рийские дивизии. С 3 марта по 1 мая 1918 г., т. е. после подписания мира, были переброшены 17 пехотных и 3 кавалерийских дивизии. С 1 марта по 1 апреля, по данным Головина, численность германских войск на русском фронте сократилась всего на 11 пехотных и две кавалерийские дивизии. А наступление немцев началось уже 21 марта.

При этом только на оккупированной территории Украины, по разным данным, при­шлось держать армию от 300 до 500 000 человек (или 29 пехотных и 3 кавалерийские дивизии) — немцы, ослепленными колоссальными приобретениями, до последнего мо­мента не желали расставаться с захваченными землями, мечтая о нефти Баку и укра­инской пшенице. Оккупация Прибалтики и Белоруссии потребовала 22 пехотные и 3 кавалерийские дивизии. По подсчетам Исторического отдела французского Генераль­ного штаба, даже в июле 1918 г. на бывшем русско–румынском фронте немцы и их со­юзники имели около 38 пехотных и 8 кавалерийских германских дивизий, 14 австрий­ских дивизий, 1 болгарскую дивизию и 1 турецкую дивизию. А части, переброшенные на Западный фронт, оказались «заражены» революционной пропагандой — началась «большевизация» армии. В мае из одного эшелона с 631 солдатами по дороге дезер­тировали 83. Солдаты, в августе 1918 г. бегущие с прорванного фронта, начнут кричать «Штрейкбрехеры!» частям, идущим навстречу им в бой. По данным полиции, в Берлине пряталось более 40 000 дезертиров. Для австрийской армии разложение вследствие братаний с русскими войсками отмечалось еще в рапорте командующего 11–й армией А. Е. Гутора 24 апреля 1917 г.: «Австрийцы, усердно работая над разложением нашей армии, не убереглись и сами от заразы разложения и в данное время не смогут с полным правом назвать свою армию боеспособной». По характеристике Ллойд Джорджа января 1919 г., «в течение всего этого времени они [немцы] вместе с австрийцами имели почти миллион людей, завязнувших в этой трясине, большую часть которых они до сих пор не могут вытащить». Напротив, солдаты из тыловых частей американской армии бежали на фронт, где более 3000 таких «дезертиров» были убиты.

Хлеб и другие ресурсы?

Германия, по подсчетам Дельбрюка, получит из Украины чуть больше фунта хлеба на человека (точнее, 75 млн фунтов на 67 млн немцев, по данным Ленина — 9 млн пудов вместо желаемых 60). Не в день, не в месяц, а единовременно за всю войну. Около половины килограмма. Кроме того, Германия получила 56 000 лошадей и 5000 голов скота. И это было практически все продовольствие, что она успела вывезти, несмотря на создание специального синдиката по вывозу хлеба, кормов и семян с капиталом в 600 000 марок. По словам австрийского историка Новака, «весной 1918 г. никаких результатов хлебного мира не ощущалось. Весной 1918 г. царил голод». Из отчета военного командования от 27 марта 1918 г.: «Для снабжения Вены отправ­лено: 72 квинтала [1 квинтал — примерно 49 кг] овощей, 304 квинтала лука, 73 квинтала мыла, 260 квинталов растительного масла, 196 квинталов хлеба». Там же было отмечено, «что такая мелкая работа по сравнению с огромной потребностью вы­ставляла в смешном свете все предприятие, ясно без комментариев». Статс–секре­тарь Военно–продовольственного ведомства фон Вальдов 19 апреля заявил, что если он до середины июня не получит 100 000 т хлеба, то не сможет снабжать армию. Прогноз Павловича — «может быть, недалеко то время, когда историки вместо слов: «Пиррова победа» будут употреблять слова «Брестский мир», — фактически оправдался.

www.e-reading-lib.com

Картина дня

наверх