Свежие комментарии

  • Михаил Ачаев
    Не было тогда всемирной китайской фабрики, всё стоило дорого.Сколько будет сто...
  • Никифор
    А если бы ледяной щит закрыл бы переход то к прибытию Колумба в Новом свете могло и не быть людей..Про океанцев держа...Заселение Северно...
  • Никифор
    https://www.youtube.com/watch?v=SMNvqYhnckg РС 239 Заселение Северной Евразии Сергей Васильев в «Родине слонов»Заселение Северно...

Выкрутасы гумилёвики 3

Выкрутасы гумилёвики 3


ЭТНОГЕНЕЗ



В науке тогда господствовали взгляды на этногенез, сложившиеся еще в XIX веке. Становление и развитие народа подменялось становлением и развитием языка.
Но глоттогенез (происхождение языка) и этногенез (происхождение народа) — не одно и то же. В истории известны случаи, когда народ меняет родной язык. Тур Хейердал как-то заметил, что афроамериканцы происходят все-таки из Африки, «а не из Англии, как можно было бы считать по их речи».


В сороковые годы XIX века этнограф и путешественник Матиас Кастрен начал изучать язык тунгусов (эвенков) в селении Урульга. Семьдесят лет спустя его исследования продолжил Сергей Михайлович Широкогоров. И оказалось, что всего за семьдесят лет тунгусы Урульги забыли свой язык и перешли на бурятский, а самоназвание сменили с «эвенков» на «хамнаган». Если столь радикальные перемены случились за дватри поколения, то что же произойдет спустя дветри тысячи лет?


В VII веке до нашей эры на латыни говорило население Лациума – небольшой области в центре Италии. Со временем носители языка настолько преуспели в завоевательных войнах, что создали огромную империю, простиравшуюся от Британии до Палестины. Латынь в этой империи, естественно, была государственным языком.


После распада империи население не только Италии, но и Галлии, Аквитании, Иберии продолжало общаться на общепринятой латыни, правда, изрядно испорченной. При этом потомки галлов, аквитанов, лигуров, басков не состояли в родстве с настоящими римлянами, а лигуры, аквитаны и баски даже не были индоевропейцами.


В средние века на французском, окситанском, испанском, каталанском, то есть на разных вариантах испорченной латыни, заговорили народы, генетически с римлянами не связанные, а лишь приобщившиеся к римской культуре.
В XVI веке испанцы и португальцы завоевали Южную Америку. Они принесли с собой вирус оспы, огнестрельное оружие, католическую религию и романскую речь. В результате не только креолы, но даже индейцы, метисы и потомки вывезенных из Анголы чернокожих рабов заговорили на испанском и португальском.


Евреи в разных странах говорят на разных языках. Иврит относится к семитской группе афроазийской (семито-хамитской) языковой семьи, идиш – к германской группе индоевропейской языковой семьи, горские евреи Дагестана говорят на языке, близком к персидскому.


Глоттогенез только вводит историка в заблуждение, а потому Гумилев его решительно отбросил и начал изучать только тот период этнической истории, что был более или менее освещен письменными источниками. Сам же термин «этногенез» Гумилев переосмыслил. Сложившись однажды, этнос не остается неизменным. Этнос живет, непрерывно развивается, меняется от поколения к поколению, от одной исторической эпохи к другой. Поэтому логично называть этногенезом жизнь этноса от появления до исчезновения.




ФАЗЫ ЭТНОГЕНЕЗА



«Гумилев буквально переносит законы развития организма на этногенез», — пишут критики пассионарной теории этногенеза. Но ведь природные процессы имеют начало и конец, каждая система, исчерпав ресурсы для развития, гибнет. Разрушаются горы, пересыхают реки, даже звезды не живут вечно, так неужели могут вечно существовать народы и государства? Сама идея о «старых» и «молодых» народах появилась задолго до Гумилева. Я говорю даже не о книгах Шпенглера и Данилевского. В XIX веке туманные и расплывчатые представления о «старых» и «молодых» нациях были распространены широко не в науке, а в обществе. Герой Лескова смеялся над «тысячелетней молодостью» русского народа, Лермонтов писал о «дряхлом» Востоке.


Теория Гумилева намного основательнее и сложнее. Гумилев сравнивал возраст этноса с возрастом человека, когда хотел доказать свою мысль с помощью красивого и убедительного примера, иллюстрации, не более. Сами «возрасты» этноса Гумилев выделял постепенно, и аналогии с возрастами человека здесь особой роли не играли.


19 мая 1966 года Гумилев выступил в Географическом обществе с докладом «Этнос как явление». Гумилев говорил, что многие этносы не занимаются преобразованием природы, а мирно сосуществуют с ней, встраиваясь в существующий ландшафт. Другие этносы, напротив, ландшафт преобразуют. Но интереснее другое: один и тот же народ в течение нескольких столетий занимается преобразованием природы, а потом веками только поддерживает созданный антропогенный ландшафт. Шумеры осушили болота в южной Месопотамии, провели к полям оросительные каналы и стали получать огромные урожаи ячменя. Так же действовали жители древнего Египта в долине Нила. Но, преобразовав ландшафт за несколько столетий, они перестали его менять и только поддерживали – чистили русла каналов от аллювия и песка, чинили дамбы: «…мы натолкнулись на новое, до сих пор не учтенное явление: изменение природы не результат постоянного воздействия народов на нее, а следствие кратковременных состояний в развитии самих народов», — делал вывод Гумилев.


На следующий год, 7 апреля 1967-го, в своем новом докладе «Этнос и категория времени» Гумилев обратил внимание на давно известный этнографам феномен: некоторые, в основном «отсталые» народы, не ведут привычного нам линейного счета времени, так как просто не видят в нем смысла. Им хватает фенологического или циклического календаря, отражающего смену времен года, а некоторые племена обходятся и вовсе без отсчета времени, потому что живут в стабильных климатических условиях, например, в субэкваториальных лесах Новой Гвинеи.


Значит, в истории этноса возможны два состояния две фазы: творческое (динамичное, историческое) и застойное (стабильное). Гумилев, охотно принимавший не только географическую, но и биологическую терминологию, назвал такие «застойные» этносы «персистентами», от латинского persisto – упорствовать, а позднее стал использовать еще один биологический термин – «гомеостаз»: состояние неустойчивого равновесия с природной средой. У персистентных (гомеостатичных) народов этническая традиция меняется очень медленно, потому что новые поколения стараются воспроизводить образ жизни своих отцов и де дов. Правда, необходимость приспосабливаться видоизменяет даже их этническую традицию. Так, благодаря влиянию русских купцов и крестьян-переселенцев охотничьи племена Сибири научились стрелять из ружей и пить водку. Последнее вряд ли можно считать достижением, но ведь развитие этноса – это не путь от низшего к высшему.


В 1970 году в своей программной статье «Этногенез и этно сфера» Гумилев выделил уже не две, а четыре фазы развития этноса: исторического становления, исторического существования, исторического упадка, исторических реликтов. Последняя фаза и представляет собой этносперсистент. Эта схема слишком напоминает четыре «сезона» культуры Шпенглера. Но в 1979-м в трактате «Этногенез и биосфера Земли» количество фаз этногенеза возрастет до шестисеми, а в словаре понятий и терминов пассионарной теории этногенеза, составленном в конце восьмидесятых Л.Н.Гумилевым и его учеником В.А.Мичуриным, — до семивосьми. И это не предел дробления, потому что в классификации надо учитывать и переходы между фазами, у них ведь своя специфика.


У динамичного народа традиция меняется каждое поколение. Поэтому «люди сороковых годов» так не похожи на «шестидесятников». Со временем изменений накапливается все больше. Народ, беспрерывно развиваясь, меняется до неузнаваемости: «Разве можно узнать потомка свирепого сакса, убивавшего кельтских ребятишек, в веселом браконьере Робин Гуде или стрелке из "Белого отряда", а его прямого потомка – в матросекорсаре Фрэнсиса Дрейка или в "железнобоком" солдате Кромвеля? — писал Гумилев в трактате "Этногенез и биосфера Земли". — А их наследник – клерк лондонского Сити, то аккуратный и чопорный в викторианскую эпоху, то длинноволосый декадент и наркоман XX века? А ведь Англия всегда была страной консервативной. Что же говорить о других этносах, на облик которых влияет не только внутреннее развитие, но и посторонние воздействия – культурные заимствования, завоевания, влекущие за собой принудительные изменения обычаев…»


Изменения происходят на глазах историка. В тридцатые годы немцы считали себя «высшей расой», стремились расширять «жизненное пространство» за счет чужих земель, не терпели рядом с собой даже евреев, цивилизованных и лояльных «чужаков», давно адаптировавшихся к немецкой культуре.
Их внуки стали мирными и толерантными людьми, которые все чаще называют себя даже не немцами, а просто европейцами. Они терпят в своей стране даже не очень лояльных инородцев, совершенно чуждых традициям европейской цивилизации. Немецкие женщины предпочитают лет до сорока развлекаться и детей не заводить или ограничиваться одним ребенком. Немецкие мужчины миролюбивы, они если и воюют, то под чужим, преимущественно американским командованием, и делают это крайне неохотно. А ведь метаморфоза заняла всего-навсего несколько десятилетий.


Казаки в XVII веке были неукротимыми головорезами, которые без поддержки государства не только отнимали лучшие земли у воинственных кавказских народов, но даже самостоятельно воевали с могущественной Османской империей и захватывали крепости, которые не могли взять регулярные войска царя московского. В XIX веке терские казаки вели постоянную войну с соседями-чеченцами, причем сражались на равных. Но уже в начале двадцатого века положение дел переменилось. В январе 1919 года белогвардейский полковник И.Н.Беликов в докладной записке А.М.Драгомирову, помощнику главнокомандующего Добровольческой армией, сообщал, что казаки «трусливы, много пьянствуют, очень богаты. Никакой власти у казаков ни общей, ни в станицах… их начальники не приказывают, а только просят». В августе 1918 года ингуши разбили казаков, уничтожили Тарский хутор и предъявили Сунженской, Тарской и Аки-Юртовской станицам ультиматум: выселиться за Терек. Сроку им дали – два дня. И казаки покорно выселились, а соседи из Карабулакской и Слепцовской станиц не вступились за соплеменников. В наши дни оставшиеся на Северном Кавказе казаки горько сетуют, что государство не помогает им отстоять свою землю, не защищает, а сами они защищаться давно разучились.


Какая же сила так меняет этнические традиции народов, а значит, и сами народы? Гумилев бы ответил: англичане, немцы, французы, казаки растратили свою пассионарность.


ПАССИОНАРНОСТЬ В ЭТНОГЕНЕЗЕ



Гумилев никогда не утверждал, будто процесс этногенеза зависит от одной лишь пассионарности, ведь есть много других факторов: этническое окружение, географическая среда, уровень социально-экономического развития и технической оснащенности и т. д. Но все-таки большую роль играет явление, названное Гумилевым «пассионарным напряжением»: количество пассионариев в этносе, соотношение пассионариев с обывателями (гармоничными людьми) и субпассионариями.


Рост числа пассионариев ведет к экспансии этноса – демографической, военной, даже культурной. Европейцы отправлялись в крестовые походы, а позднее – в колонии, мусульмане – на джихад, японцы в XX веке чуть было не захватили половину Азии, но потерпели поражение. Колоссальная убыль пассионариев уменьшила их агрессивность, а потому оставшиеся сосредоточились на экспансии экономической – и преуспели.


Когда пассионариев становится слишком много (акматическая фаза), возникают бесчисленные внутренние конфликты, гражданские войны, которые мешают даже завоевательным походам. Резкое падение пассионарного напряжения этноса (фаза надлома, breakdown Арнольда Тойнби) приводит к затяжному внутреннему кризису, который завершается переходом к инерционной фазе – плавному (за 300-400 лет) снижению пассионарности этноса. Но постепенная утрата пассионарности, исчезновение пассионариев из популяции и размножение субпассионариев ослабляют этнос настолько, что он слабеет и становится все более уязвимым для внешних угроз.


Древние шумеры не только строили оросительные каналы и города с храмами-зиккуратами, но успешно отбивали нападения соседей-эламитов и даже захватывали пленных, которых потом заставляли трудиться в своих храмовых хозяйствах. Но в конце XXI века до н. э. в Месопотамию пришли кочевники-семиты – амореи, которые даже отдаленно не напоминали грозных монголов или арабов. У амореев не было ни лошадей, ни верблюдов, а значит, они были лишены характерной для кочевников завоевателей будущих эпох мобильности. Огромные стада овец давали им средства к существованию, но одновременно делали их уязвимыми, так что шумерскому государству III династии Ура ничто вроде бы не угрожало. Но миграция этих скромных пастухов погубила и династию, и государство, которое вскоре распалось. В Месопотамии возобладали семиты, усвоившие часть шумерской культуры; шумерский язык существовал еще много столетий как священный «язык прорицаний», затем исчез, как исчез еще раньше и сам народ.


Во II тысячелетии появятся и исчезнут хетты, создавшие одну из самых сильных империй древности; арамеи распространятся так широко, что их язык станет на всем Леванте lingva franka, как теперь по всему миру английский, как в Европе позапрошлого века французский. Но уже к началу нашей эры память о хеттах стерлась; поарамейски еще говорили, но самих арамеев уже не было. Та же судьба постигла скифов, сарматов, мидян, халдеев, римлян, галлов. Из древних племен до нашего времени дожили немногие – евреи, армяне, ассирийцы, но все они переменились до неузнаваемости.


Но откуда берется пассионарность? В 1972 году, в статье «Этнология и историческая география» (цикл «Ландшафт и этнос») Гумилев впервые упоминает о «пассионарных толчках»: три-четыре раза за тысячу лет сразу в нескольких странах мира, часто отделенных друг от друга многими тысячами километров, начинаются процессы этногенеза: появляются новые этносы или до неузнаваемости меняются старые. Так, в VII веке принявшие ислам арабы одновременно начали войну против Ирана и Византии. Народ, прежде поставлявший соседям вспомогательные войска, надо сказать, довольно нестойкие, неожиданно начал одерживать победу за победой. Византия еле отбилась, а Иран был покорен, персам пришлось сменить зороастризм на ислам.
В это же время начинается подъем Тибета и Китая (империя Тан). В северо-западной Индии появляется новый этнос радж путов, который на несколько веков захватывает политическую гегемонию в Индии. В Японии происходит «Переворот Тайка» («Тайка» – «великая перемена»), определивший развитие Японии на несколько столетий вперед.


Если соединить регионы, где начались все эти события, получится огромная дуга: Аравийский полуостров – северо-западная Индия – Тибет – северный Китай – Япония.
Это странное явление Гумилев и назвал «пассионарным толчком», или «взрывом этногенеза». Таких толчков на территории Старого Света с XVIII века до н. э. по XIII век н. э. Гумилев насчитал девять. Все они вытянуты узкими полосами в меридиональном, или широтном, направлении. Позднее, уже в восьмидесятые годы, Гумилев составит список универсальных признаков пассионарного толчка.
Пассионарный толчок – разумеется, только гипотеза Гумилева, которую невозможно подтвердить до тех пор, пока не будет выяснена физическая и биологическая природа пассионарности. Но сам Гумилев был уверен, что эту природу он уже изучил, понял, доказал.




«НАДВОЕ РАССЕКИТЕ ПРИЗНАЮЩИХ ДВА ЕСТЕСТВА!»



Гумилев мог легко разбить всех, кто приписывал ему «биологизм», ведь его представление об этносе как системе, объединенной этнической традицией, биологизмом назвать трудно. Стоило только назвать «сигнальную наследственность» социализацией и не утверждать, что этнос – «явление природы», как его бы оставили в покое.


Примечательно, что современные «биологизаторы» «своим» Гумилева как раз не считают. «Только затянувшимся недоразумением, а также справедливой критикой Гумилевым социологи заторских подходов к этничности можно объяснить квалификацию его взглядов на этничность как "биологизаторских"», — пишет Валерий Соловей, автор монографии «Кровь и почва русской истории». Известный русский националист Александр Севастьянов вообще назвал Гумилева «субъективным идеалистом» и поставил его в один ряд с академиком Тишковым, злейшим врагом всякой «гумилевщины».


Гумилев слишком хорошо знал этническую историю и этнографию, чтобы верить в чистоту крови и расы. «…Этнос – явление не биологическое и не социальное, а маргинальное, т. е. лежащее на границе социосферы и биосферы», — уточнял Гумилев. Значит, Гумилев все-таки разделял биологическое и социальное. В марте 1989-го Лев Гумилев в соавторстве с Константином Ивановым написал одну из последних своих статей, где, между прочим, заметил: «…коллективность – более общее свойство жизни, нежели социальность. Обязательными признаками последней являются, как известно, сознательные отношения между участниками и их способность к труду». Да, Лев Николаевич и Константин Павлович все-таки многое усвоили на занятиях по научному коммунизму.
Противопоставление природы и общества, биологического и социального – это сладкий самообман атеистов. Разделить в человеке биологическое и социальное невозможно, как невозможно надвое рассечь человека и при этом сохранить ему жизнь. Здесь уместен призыв византийских монофизитов, которые на Эфесском соборе кричали своим противникам – православным халкедонитам: «Надвое рассеките признающих два естества!»


Например, социальный конфликт между рабочими и хозяином фабрики, жадным буржуем, начинается с той же биологии: рабочие хотят есть, а голод – явление несомненно биологическое, никак не социальное. Рабочие хотят жениться, заводить детей – инстинкт размножения тоже, как ни крути, связан с биологией. Рабочие хотят отдыхать два дня в неделю, но потребность в отдыхе диктуется нашим организмом. Обратим внимание: биологические инстинкты (пищевой, половой) прямо влияют на социальное поведение людей, так как же можно отделить биологическое от социального? Разве человек в своей социальной жизни не зависим от собственного тела?


Если человек – часть биосферы, то и животные не совсем чужды социальности. Есть такое понятие: общественные животные. Волки, бараны, морские котики, львы, сурикаты, лемуры, многие виды обезьян, наконец, пчелы и муравьи создают социальные организмы, иногда примитивные, иногда очень сложные. Ученые давно изучают эти сообщества животных и уже не первый десяток лет спорят о том, можно ли их сопоставлять с человеческим обществом. По-видимому, можно. Не случайно во второй половине XX века даже появилась новая наука – социобиология.


Этнос для Гумилева – форма существования вида Homo sapiens, но это не значит, что этнос – совершенный аналог муравейника или стаи: «Как человек отличается от прочих позвоночных, а он отличается радикально, так этносы не похожи на коллективы других животных».


В стае есть вожак – лидер, есть его приближенные, есть что-то вроде оппозиции (молодой самец, претендующий на власть), есть слабые – их допускают к разделу добычи в последнюю очередь. Противопоставить «сознательные» поступки человека инстинктивным действиям животных нельзя, потому что и люди часто действуют под влиянием инстинктов. Если сомневаетесь, понаблюдайте хотя бы за фанатами на стадионах. Животные, со своей стороны, нередко проявляют почти человеческую сообразительность, а их поведение иногда кажется разумным. Я сам был свидетелем замечательной сцены. Большой и сытый пес долго наблюдал за худым, изможденным и, по-видимому, голодным солдатом, что-то прикидывал, и в конце концов принес солдату большую кость: мол, поешь…


Лев Гумилев по сути был просто более последовательным материалистом, чем его противники – этнографы-марксисты. Природа и общество у него едины, точнее, общество – тоже часть природы.


В одном из интервью Гумилев рассказывал, как он объяснял сущность своих воззрений академику Трухановскому, главному редактору журнала «Вопросы истории»: «Человек имеет дело с четырьмя оболочками земли: атмосферой, литосферой, гидросферой и биосферой. По литосфере мы ходим, атмосферой мы дышим, гидросфера пронизывает каждую клеточку нашего организма, а биосфера – это мы сами».[40]




ЛАНДШАФТ И ЭТНОС



Дискуссия в журнале «Природа» открыла два слабых места в теории Гумилева. Прежде всего, регионы этногенеза. Гумилев нанес на карту только шестнадцать регионов, где когда-либо складывались новые этносы. Гумилев считал, что благоприятные условия для этногенеза существуют только на стыках ландшафтов, где есть плавный переход между, скажем, горами и равниной, лесами и степью. Позднее он попытается свою точку зрения обосновать получше. В «Этногенезе и биосфере» он пишет не только убедительно, но и художественно:
«Далеко не всякая территория может оказаться месторазвитием (этот термин Гумилев заимствовал у П.Н.Савицкого. – С.Б.). Так, на пространстве Евразии на всей полосе сплошных лесов – тайги от Онежского озера до Охотского моря – не возникло ни одного народа, ни одной культуры. Все, что там есть или было, принесено с юга или с севера. Чистая, сплошная степь тоже не дает возможности развития. Дешт-и-Кыпчак, т. е. половецкие степи от Алтая до Карпат, — место без Genius loci. <…> Монотонный ландшафтный ареал стабилизирует обитающие в нем этносы, разнородный – стимулирует изменения, ведущие к появлению новых этнических образований».


Допустим, всё так, но ведь Гумилев в своей карте не придерживается выдвинутой им же самим идеи, на что обратил внимание даже друг Гумилева Юрий Ефремов. В обширной и очень благожелательной статье Ефремов все-таки заметил, что Гумилев подошел к делу поверхностно: «Спорным выглядит утверждение, что в Северной Америке "бескрайние леса и прерии не создают благоприятных условий для этногенеза". Почему же лесостепь на стыке этих лесов и прерий оказалась бесплоднее евразийской лесостепи? Какого разнообразия не хватило Америке? На карте полуостров Индостан – белое пятно, хотя влажно тропические леса соседствуют здесь с лесами муссонными сухотропическими и саваннами…».
На карту Гумилева не попали Северный Кавказ и Закавказье, хотя там природа как раз чрезвычайно разнообразна, а «стыки ландшафтов» встречаются сплошь и рядом. И даже ландшафт Дешт-и-Кыпчака не такой уж «монотонный». Еще в одном из самых первых писем (1 января 1957 года) Петр Савицкий критиковал эту идею Гумилева: «…мне кажется, что и в вопросах этногенеза месторазвитий было больше. <…> Нынешний Казахский "мелкосопочник" (с высотами до 1500 метров и выше: массив Кызылрай – 1559 м), с его лесами и водами. <…> Между тем своими словами о половецкой степи "от Алтая до Карпат" Вы лишаете и его "гения места". <…> А Улатау, одна из "сокровищниц" Казахстана! А Мугоджары! А горы (Богдо и др.) над Астраханскими озерами! Всё это – заповедники степного мира, не только месторазвития вообще, но и этноместоразвития, места с "гением места!"»


Если быть последовательным, то к «пригодным» для начала этногенеза ландшафтам надо отнести большую часть суши, ведь обширные и совершенно «монотонные» ландшафты встречаются редко.
На самом деле у этой вроде бы научной идеи Гумилева основания скорее биографические. Гумилеву просто нравилось жить там, где сочетались ландшафты. Даже лагерная жизнь в местах живописных и разнообразных казалась легче. Гумилеву нравился Норильск, расположенный как раз на стыке тундры и лесотундры, но северная тайга в бассейне Нижней Тунгуски казалась совершенно безрадостной. Монотонные степи под Карагандой (Песчанлаг) и Омском (Камышлаг после 1953 года) нравились гораздо меньше живописных предгорий Алтая (Камышлаг до лета 1953 года).


Виктор Козлов в своей первой антигумилевской статье обратил внимание на еще одно слабое место теории этногенеза. Жизнь далеко не всех этносов умещается в отмеренные теорией сроки. В самом деле, китайцы существуют уже пятое тысячелетие, евреи известны с середины второго тысячелетия до нашей эры, японцы последние 150 лет совершенно не напоминают «старичков» мемориальной фазы этногенеза (Гумилев датировал начало их этногенеза VI веком нашей эры). Все это современные и весьма динамичные народы. Верна ли теория?


На одном интернет-сайте недавно встретил стишок:
Мудр ты был, Гумилев, исчисливший сроки народам.
Все же тебя опроверг малый евреев народ.

Сомнительно, чтобы и сам Гумилев «ответил, на какой стадии подобного развития находились, например, двести лет назад японский и китайский этносы и на какой стадии они находятся в настоящее время», — писал Виктор Козлов.
А ведь и правда – не отвечал. Юрий Ефремов вспоминал, что не раз спрашивал Гумилева: связано ли обновление Мэйдзи и «последующая агрессивность японцев» с пассионарностью, но тот всегда отмалчивался. Возможно, Гумилев просто боялся ошибиться из-за «аберрации близости», когда события на самом деле малозначительные представляются современнику чем-то грандиозным.
Вероятно, была и другая причина молчать об этом «пробуждении Азии». Япония чуть ли не самая моноэтничная страна на свете. В XIX веке там не было меньшинств, если не считать вымирающих айнов на Хоккайдо, а значит, условия не благоприятствовали этногенезу.


По мнению Гумилева, этногенез начинается с появления небольшой популяции пассионариев. Если условия благоприятствуют, то пассионарии создают первоначальную консорцию (группу, объединенную общностью судьбы, — религиозную секту, разбойничью шайку и т. п.), которая, постепенно разрастаясь, начинает преобразовывать господствующий в обществе стереотип поведения. Если общество полиэтнично, то есть состоит из нескольких старых этносов со старыми этническими традициями, то «новые люди» могут эти старые традиции сломать и создать на развалинах нескольких старых этносов новый, который отличается новой этнической традицией.


Сильная этническая традиция не дала бы развернуться новому поколению пассионариев, их должны были перебить: «… в монолитных этносах у пассионариев было мало шансов уцелеть, но в мозаичных они прекрасно играли на внутренних противоречиях врагов». Так, пророк Мухаммад со своими махаджирами и ансарами использовал «вражду жителей Ятриба (Медины) к роду курейшитов, арабов – к евреям, северных бедуинов – к южным. Будущий византийский этнос вырос из христианской общины Павла в многоэтничной Малой Азии, тогда как монолитная Иудея уничтожила у себя группу евреев христиан».


Но ведь этот пример не все объясняет. Сам же Гумилев писал о пассионарном толчке I века, превратившем евреев в новый, молодой этнос, который бросил вызов Римской империи.
Гумилев описывал этническую историю евреев как историю трех, если не четырех разных народов: «…трансформации, возникавшие вследствие пассионарных толчков, видоизменяли их не менее, чем все прочие этносы. При этом менялись даже облик культуры и догмы религии, феномены куда более устойчивые, чем этнические стереотипы, но сохранялся этноним, что и вводило в заблуждение и невежественных людей, и даже ученых».


Кто спорит: соратники Иисуса Навина, истреблявшие население Ханаана, мало походят на суровых, но благочестивых ессеев и культурных эллинизированных саддукеев I века нашей эры. В Эдуарде Багрицком, Льве Троцком, Фаине Раневской, Иосифе Бродском трудно узнать потомков арендаторов, мелких торговцев и шинкарей, уцелевших в страшные времена Хмельнитчины. И все-таки этническая традиция еврейского народа не прерывалась, а лишь менялась, как и этническая традиция китайцев, японцев, персов, русских, всех этносов, переживших уже не первый цикл этногенеза.


Разрыв с традицией в эпоху Мэйдзи, конечно, произошел, но преемственность между японцами времен сегуната Токугава и современными японцами очевидна.[41]


Вероятно, в теорию Гумилева надо внести поправку. Пассионарный толчок может привести не к созданию совершенно нового народа, а к обновлению старого. Гумилев не учел, что этническая традиция «старого» этноса может быть настолько крепкой, что появившиеся пассионарии просто примут старую этническую традицию. Не разрушат старую этническую систему, а включатся в нее, не уничтожат, а обновят.

http://historicaldis.ru/blog/43751870477/Vyikrutasyi-gumilyo...

http://historicaldis.ru/blog/43777695122/Vyikrutasyi-gumilyo...

Картина дня

наверх