Свежие комментарии

  • Михаил Фадеев
    Интересно - почему наши их не забрали после победы в Северной войне? Надо было забрать хоть они и устарели к тому вре..."Волк" Ивана Гроз...
  • Михаил Ачаев
    это уже не раннее средневековье.Реконструкция ран...
  • Алексей Т
    А терем князя и дом для дружины где? Конюшни? Кузни? Постройки ремесленников? Складские помещения для хранения продов...Реконструкция ран...

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ ГРИГОРИЯ ПОТЕМКИНА – МАРИЯ ЛЬВОВНА НАРЫШКИНА

РАИСА СЛОБОДЧИКОВА

После десятилетнего пребывания при Екатерине фаворит граф Григорий Григорьевич Орлов был удален из дворца и все Орловы потеряли власть и влияние на императрицу. Среди иностранцев в этой связи ходил анекдот: Г.А. Потемкин поднимался по дворцовой лестнице, а  Г.Г. Орлов спускался по ней вниз. "Что нового при дворе?" – спросил Потемкин. Орлов холодно ответил: "Ничего, только вы поднимаетесь, а я спускаюсь". На  смену Орлову пришел красавец и умница Григорий Александрович Потемкин. Ни один из фаворитов императрицы не играл такой самостоятельной роли, как Потемкин. Он был единственный фаворит, ставший видным государственным деятелем, пользовался безграничным доверием императрицы до конца дней своих.

Историк М. Ковалевский заметил: "Он самый прочный фаворит самой непостоянной из женщин". Это замечание нуждается в уточнении: в роли фаворита Потемкин выступал всего два года. В последующие годы он прославился в другом  качестве – стал вельможей, соратником императрицы. Только последний фаворит Платон Зубов смог возвыситься потому, что уже не было в живых – "друга сердечного князя Григория Александровича".

Потемкин сразу стал предметом обожания и самозабвенного поклонения и причиной  душевных мук императрицы.

Он открыл своей подруге новые политические горизонты. С Потемкиным ей всегда (даже после того, как место фаворита заняли другие) было интересно, с молодыми же красавцами уютно, мило и зачастую скучно. Прибавим, каждый новый фаворит (за исключением Зубова) занимал свое место с согласия и по представлению Потемкина. Поэтому появление очередного фаворита императрицы Завадовского, по рекомендации Румянцева императрице, Потемкин пережил очень тяжело.

Писем-записочек Потемкина Екатерине  сохранилось очень немного. Императрица сжигала их. Сохранившиеся записочки содержат ее ответы или примечания на слова Потемкина и являются  двойными письмами.

"Сверх бессчетных благодеяний твоих ко мне, поместила ты меня у себя на сердце". "Твердо и крепко", – следует ответ. "Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним для того, что тебя никто так не любил". "Есть и будешь". Потемкин: "А как я дело твоих рук, то и желаю, чтоб мой покой был устроен тобою, чтоб ты веселилась, делая мне добро”. Екатерина: “Вижу и верю. Душою рада".
 
Она страшится потерять своего единственного избранника. Узнав о намерении Потемкина удалиться в монастырь, Екатерина умоляет его оставить эту мысль, сравнивая ее с кинжалом, которым он поражает в грудь свою подругу, больше всех заботящуюся о его "действительном и постоянном счастье".

Не одна Екатерина чувствовала неотразимое обаяние личности Потемкина. Остроумный, деятельный, мужественный, он нравился многим, особенно женщинам. Дамы высшего света писали ему любовные письма, заказывали медальоны с его изображением. И друзья, и враги уже при жизни Потемкина называли его гением. Но в глазах общественного мнения он оставался фаворитом, временщиком. Его таланты и заслуги всячески принижались. Нет таких выдумок и сплетен, которые бы не распускали о Потемкине.

Не меньше сплетен распускалось о любовных похождениях Потемкина. Рассказывали о его молодых племянницах, якобы составлявших "гарем любвеобильного временщика". Но из писем племянниц к дядюшке видно, что молодые провинциальные дворяночки, внезапно оказавшиеся в положении фрейлин императрицы, расчетливо использовали добросердечие Потемкина, чтобы устроить свои собственные судьбы. Все они сделали блестящие партии, стали графинями Браницкой и Скавронской, княгинями Голицыной и Юсуповой.

Право, судьбу драматичнее судьбы самого Потемкина трудно придумать, Ведь у него, несмотря на все его огромное богатство, по сути, не было ни дома, ни семьи. Императрица сохранила за ним покои в Зимнем дворце, но Потемкин все реже и реже бывал в столице, отдавшись всей душой делу заселения и хозяйственного освоения новых губерний в Причерноморье.

Их безопасность, их процветание стали главным делом его жизни. "Во всем ты неординарный!" – писала ему Екатерина. И он всегда подтверждал этот отзыв.

Чтобы обеспечить приток рабочих на юг, он издал указ, согласно которому беглые крепостные не выдавались их владельцам, если они пересекли границы Новороссийской и Азовской губерний. Эта мера не прибавила Потемкину друзей среди помещиков, но зато дала ему тысячи предприимчивых работных людей. За десять лет полупустынные земли были превращены в цветущий край.

Была еще одна причина, по которой Екатерина не хотела расставаться с Потемкиным. Весна 1776 г. напомнила ей, сколь непрочно ее положение на троне и как важно поддерживать в правящих кругах политику равновесия.

“Мой покойный отец, – вспоминает декабрист М. А. Фонвизин (племянник знаменитого драматурга), – рассказывал мне, что в 1773 или 1774 году, когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился на великой княгине Наталье Алексеевне. Граф Никита Петрович Панин, брат его  Петр Иванович Панин, князь Николай Васильевич Репнин, кто-то из архиереев, чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без права Екатерину II и возвести совершеннолетнего ее сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным Конституцию, утвердил ее своею подписью и дал присягу в том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие. Душою заговора была супруга Павла великая княгиня Наталья Алексеевна, тогда беременная. При графе Панине были доверенными секретарями Денис Иванович Фонвизин, редактор конституционного акта, и Бакунин – оба участники заговора”. Заговор Екатериной был  раскрыт, некоторые  заговорщики были сосланы в дальние деревни.

Новый этап во взаимоотношениях Екатерины и Потемкина наступил весной-летом 1776 года. Фаворит, человек, утешавший императрицу в ночные часы и дававший ей дельные советы в том случае, когда она просила о них, превратился в вельможу первой величины, соратника императрицы, фактического владыку огромной территории. Он управлял и распоряжался формально именем самодержицы, а фактически по своему усмотрению.

Уже в феврале 1776 года императрица и фаворит обменялись посланиями, лишенными всякой интимности: "Сухое ваше письмо я получила... я с вами о докладе изъяснюсь, когда сделаете мне честь ко мне прийти". В феврале-марте еще одно свидетельство наступившей перемены: "Прошу, уверяю тебя,  моя искренняя дружба  и чистосердечная привязанность никогда непременно во мне пребудет".

Обычно расставание с фаворитами Екатерина сопровождала щедрыми наградами: деньгами, крепостными, драгоценностями и т. д. Не обошлось без пожалований и на этот раз: 21 марта 1776 года императрица известила Потемкина о пожаловании ему княжеского достоинства Римской империи.

Отныне граф Потемкин стал светлейшим князем.

То, что любовь осталась в прошлом, показывает письмо Потемкина императрице, датированное февралем-мартом 1776 года: "Позволь, голубушка, сказать, о чем я думаю,  наш процесс и кончится. Не дивись, что я беспокоюсь в деле любви нашей. Сверх бессчетных благодеяний твоих ко мне, поместила ты меня у себя на сердце. Я хочу быть тут один преимущественно всем прежним для того, что тебя так никто не любил; а как я дело твоих рук, то и желаю, чтоб мой покой был устроен тобою, чтоб ты веселилась, делая мне добро".

В другом послании Потемкин выразил горячее желание служить императрице: "Моя душа бесценная, ты знаешь, что я весь твой, и у меня только ты одна. Я по смерть тебе верен, и интересы твои мне нужны".
Переписка Екатерины с Потемкиным продолжалась в последующие пятнадцать лет. Более того, она стала более интенсивной, ибо корреспонденты были отделены друг от друга многими сотнями верст, и приобрела новые черты. Главная из них состояла в официальном содержании писем и исчезновении прежней интимности. Вместо обращения "голубчик родной", "душа милая и бесценная" императрица в 70-х годах прибегала к таким официальным обращениям, как "князь Григорий Александрович", "светлейший князь, милостивый государь", "князюшка".

Менялся и тон донесений Потемкина. Поначалу: "Матушка, государыня", "всемилостивейшая государыня". В 80-х годах обращения изменяются: "Моя матушка родная, сударка моя", "милостивейшая матушка". Однако заканчивал свои письма Потемкин почти всегда подчеркнуто вежливо: "Вашего императорского величества наивернейший раб князь Потемкин" или "Вернейший по смерть раб твой", а после запрещения употреблять слово "раб" – "Вернейший и благодарнейший подданный князь Потемкин Таврический".

Иногда императрица использовала давно забытые слова: "Я люблю тебя, князь, и не забуду тебя" или: "Я сама, ваша светлость, вас очень, очень и очень люблю". Любовные слова, заимствованные из лексики медового месяца, теперь наполнились иным содержанием: "За ушки, взяв обеими руками, тебя целую, друг мой сердечный". Потемкин отвечал: "Мне польза ваших дел столь дорога как моя жизнь"; "Моя матушка родная, люблю тебя беспримерно"; "...Я вам верен, я вам благодарен, я вас чту матерью. Лично для меня тут хорошо и славно, где могу положить живот за тебя, чего я не только не удалялся, но и искал". "Не щажу я ни трудов, ни жизни"; "Моя матушка родная, я право вас люблю как душу".

Это была иная любовь, выражавшая удовлетворение верного соратника и ученика, признание заслуг преданного подданного и готовность преодолевать любые трудности при выполнении поручений императрицы. Именно деловые качества Потемкина, его неистощимая энергия, достигнутые успехи во всех сферах деятельности обязывали Екатерину проявлять о своем ученике и соратнике материнскую заботу. Императрица была вполне уверена и в преданности Потемкина, и в готовности выполнить самое сложное или деликатное поручение. "Вижу, что ты летал повсюду на сухом пути и на воде и распорядился как нужно". "Видит Бог, что я тебя люблю и чту, яко умнейшего и вернейшего друга", – писала императрица в конце 1782 года.

Потемкин и Екатерина отдавали отчет в необходимости друг другу, они дополняли один другого. Григорий Александрович никогда не забывал, что он всем обязан Екатерине. В 1789 году он писал ей: "Ты едина моя мать, ты от первой степени офицера возвела меня на высоту, ты подала мне способы оказаться достойным". Признание заслуг Потемкина и полезности его деятельности для России заложено в словах императрицы, говорившей, что он принадлежит не себе, а государству и ей, Екатерине.

Потемкин знал, что у него много завистников и врагов, и просил защиты у императрицы: "Я у вас в милости, так что ни по каким обстоятельствам вреда себе не ожидаю, но завистники мои в злодействе, конечно, будут покушаться. Матушка родная, избавьте меня от досад: опричь спокойствия нужно мне иметь свободную голову". Императрица заверила князя: "Злодеи твои, конечно, у меня успеха иметь не могут".

Деятельность Потемкина на юге России охватывала четыре сферы, в каждой из которых он оставил заметный след. Главнейшей из них надлежит считать хозяйственное освоение Северного Причерноморья – заселение края, основание новых городов, развитие земледелия на некогда пустынных землях; три другие – присоединение Крыма к России, создание военно-морского флота на Черном море и, наконец, руководство военными операциями в годы Второй русско-турецкой войны 1787-1791 годов.

Из этих сфер наиболее сложной было освоение края, требовавшее неустанных повседневных забот, на первый взгляд дававших малозаметные результаты, в конечном счете, завершившихся блестящими успехами. Именно здесь в первую очередь проявились незаурядные организаторские таланты Григория Александровича, его умение определить главные направления, на которых надлежало сосредоточить и собственную энергию, и находившиеся в распоряжении ресурсы.
Потемкин был назначен губернатором Новороссийской губернии указом 31 марта 1774 года, то есть до заключения Кючук-Кайнарджийского мира. По этому миру к России отошли крепости Керчь и Еникале в Крыму на побережье Керченского пролива, крепость Кинбурн, охранявшая выход в Черное море из Днепра, а также пространство между Днепром и Бугом и огромные территории к востоку от Азовского моря.

Напомним, этот же мир предусматривал независимость Крыма от Османской империи. Важность этих условий договора определялась тем, что Россия с одной стороны утвердилась в Северном Причерноморье и обеспечила себе выход в Черном море, а с другой – обеспечила безопасность своих южных владений от набегов крымских татар, формально лишившихся поддержки Османской империи.

Задача Потемкина, ставшего с 1775 года наместником Новороссии, в состав которой вошла, помимо Новороссийской губернии, вновь образованная Азовская, состояла в хозяйственном освоении обширной территории. Начинать надлежало с заселения ранее пустынного края.

С именем Потемкина связано возникновение новых городов. Едва ли не самым важным был основанный в торжественной обстановке в 1778 году город Херсон. Ему предназначалась роль главной базы строившегося Черноморского флота, а также порта, связывавшего Россию с Османской империей и странами Средиземноморья. Верфь начала действовать уже через год – в 1779 году на ней был заложен первенец Черноморского флота 60-пушечный корабль "Слава Екатерины".

На берегу реки Кильчени Потемкин заложил еще один город – Екатеринослав, призванный закрепить славу императрицы в освоении края. Уже через четыре года в нем насчитывалось более 2200 жителей обоего пола, созданы два училища: одно – для детей дворян, другое – для разночинцев, основаны два предприятия – кожевенное и свечное. Вскоре, однако, было обнаружено, что место для города избрали неудачно, и город перенесли на Днепр.

Относительно Екатеринослава Потемкин вынашивал грандиозные планы. Он предполагал создать там университет, обсерваторию, 12 промышленных предприятий, соорудить множество фундаментальных зданий, в том числе колоссальных размеров храм, подобный храму Святого Петра в Риме, "судилище, наподобие древних базилик", огромные склады и магазины.

Все эти планы не были реализованы, хотя начали строиться дома для профессоров университета. Из промышленных предприятий Потемкин успел пустить только чулочную фабрику, на которой были изготовлены для поднесения Екатерине шелковые чулки, такие тонкие, что уместились в скорлупе грецкого ореха. Детищем Потемкина явились и такие города, как Никополь, Павлоград, Николаев и др.

Основным занятием населения наместничества было земледелие. О его успехах можно судить по тому, что уже в 90-е годы край превратился в экспортера пшеницы и пшеничной муки, правда, пока в скромных размерах: в 1793 году было продано свыше 264 четвертей пшеницы и пшеничной муки. Особым попечением Потемкина пользовались ремесло и промышленность.
Наместник Новороссии проводил покровительственную политику, полагая, что "всякое новое заведение, особливо в крае, никаких еще мастеров не имеющем, требует со стороны казенной поощрения и помощи". Успехи здесь были невелики отчасти из-за отсутствия полезных ископаемых, отчасти из-за недостаточно развитого рынка, отчасти из-за отсутствия необходимых специалистов. Поэтому в наместничестве сосредоточивались промыслы, связанные с обработкой продуктов земледелия и скотоводства; винокурни и кожевенные предприятия, а также кирпичные заводы, которых в 1793 году было 26, а новые города предъявляли большой спрос на кирпич и строительные материалы.

Второй по важности акцией Потемкина можно считать его активное участие в присоединении к России Крыма. Судьба ханства была предрешена еще Кючук-Кайнарджийским миром, когда Крым был фактически окружен русскими владениями. У ханства оставался единственный путь связи с внешним миром - море, но крымцы не обладали морским флотом. Реализации плана присоединения Крыма к России пришлось ждать 13 лет.

По условиям Кючук-Кайнарджийского договора Крымское ханство объявлялось независимым государством. Впрочем, независимость была фиктивной, ибо ханство не располагало собственными силами, чтобы защищать свой суверенитет. Фактически Крым превратился в арену соперничества России с Османской империей за ханский трон: каждая из сторон желала видеть на нем своего ставленника.

Крымским ханом после заключения Кючук-Кайнарджийского мира стал ориентировавшийся на Россию Сагиб-Гирей; однако, опираясь на военную поддержку Османской империи, его в 1776 году лишил трона Девлет-Гирей. Сагиб-Гирей обратился за помощью к России, и Екатерина велела Суворову двинуться в Крым, чтобы восстановить власть своего ставленника. Обстановка в Европе и Османской империи благоприятствовала тому, чтобы разрубить узел противоречий в Крыму, присоединив его к России.

Интерес Екатерины к присоединению Крыма искусно и энергично подогревал Потемкин.

Под конец Григорий Александрович, хорошо изучивший натуру императрицы, пустил в ход еще один, едва ли не важнейший аргумент: "Неограниченное мое усердие к вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Поверьте, что вы сим приобретением бессмертную славу получите и такую, какой ни один государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голода".

Известно, что действия Екатерины, продуманные и осторожные, отличались от импульсивных поступков князя. Но на этот раз роли поменялись: осторожную, предусмотрительную и тонкую дипломатическую игру затеял Потемкин, а императрица, напротив, выражала нетерпение, ожидая, когда, наконец, князь преподнесет ей бесценный подарок. Она убеждала сделать это поскорее, "дабы турки не успели оному наносить препятствие. Прошу тебя всячески: не мешкай занятием Крыма". Но князь "мешкал", намереваясь организовать присоединение Крыма так, чтобы сами татары просили об этом императрицу.
Медлительность Потемкина как раз и объяснялась тем, что отрекшийся от ханского престола в пользу российской императрицы правитель все еще находился в Крыму и татары отказывались присягать Екатерине до тех пор, пока он не покинет полуостров. Другую причину задержки Потемкин объяснял тем, что "истинно нельзя было без умножения войск, ибо в противном случае нечем бы было принудить". Указ о присоединении Крыма к России был обнародован 8 апреля 1783 года.

Секретный рескрипт о присоединении Крыма императрица отдала Потемкину еще 14 декабря 1782 года, предоставив право опубликовать его, когда сочтет надобным. В нем дано обоснование необходимости присоединения Крыма к России: чтобы сохранить независимость Крыма, сказано в рескрипте, Россия должна изнурять себя содержанием близ границ значительной армии. "Таковы бдение крымской независимости принесло уже нам более семи миллионов чрезвычайных расходов, не считая непрерывного изнурения войск и потери в людях, кои превосходят всякую цену". Для обнародования рескрипта императрица рекомендовала использовать любой повод: похищение нынешнего хана, ориентировавшегося на Россию, его измену, вмешательство в крымские дела Османской империи. Потемкин воспользовался более выгодным для России поводом для присоединения Крыма – добровольным отречением хана от престола.

"Граница теперешняя обещает покой России, зависть Европе и страх Порте Оттоманской. Взойди на трофей, не обагренный кровью, и прикажи историкам заготовить больше чернил и бумаги". Так был присоединен к России Крым – без единого выстрела, без пролитой капли крови. В декабре 1783 года Турция, скрепя сердце, признала присоединение Крыма к России. Это позволило Потемкину заявить, что турки "кажется, о Крыме спорить не будут". Екатерина вполне оценила роль в этой акции Потемкина – он стал называться Потемкиным-Таврическим, а в 1784 году пожалован чином фельдмаршала и президентом Военной коллегии.

После овладения Очаковом Потемкин вновь запросил отставку: "Изволите говорить, – писал он Екатерине, – что не время думать теперь о покое. Я, матушка, писал не о телесном покое, но успокоить дух пора. Заботы повсеместные, бдение на нескольких тысячах верстах границ, мне вверенных, неприятель на море и на суше, которого я не страшусь, да не презираю. Злодеи, коих я презираю, но боюсь их умыслов; сия шайка людей неблагодарных, не мыслящих, кроме своих выгод и покою, ни о чем, вооруженные коварством создают мне неприятности. Нет клеветы, чтобы они на меня не возводили". Потемкину в отставке было отказано и на этот раз.

Положение Потемкина после овладения Очаковом упрочилось настолько, что он  счел необходимым на зимние месяцы, когда военные действия затихли, отправиться в столицу для свидания с наставницей и благодетельницей.

В Петербурге его встретили более чем прохладно, новый фаворит Платон Зубов боялся Потемкина и постарался, чтобы императрица отправила его поскорее из столицы. Екатерина бессильна была что-либо возразить, и судьба Потемкина была решена, он впал в "черную меланхолию".

 Узнав о  настроении фельдмаршала, Лев Александрович Нарышкин пригласил своего друга Потемкина  в свой дом развеяться в семейной обстановке, где Потемкин встретил  сердечное внимание всех членов семьи. 

Мягкий характер и душевная доброта Льва Александровича Нарышкина создавали в доме дружескую обстановку. Здесь всегда было много бедных родственников, воспитанниц, приживальщиц, и молодежь общалась между собой свободно, без жеманства и кокетства. Девицы и молодые люди шутили, делали друг другу проказы, мистификации, чтобы похохотать вместе.

Никто не мог сравниться с отцом семейства Львом Александровичем Нарышкиным. Он держался прямо, одевался, щегольски и никогда не выглядел усталым. Он был умен, остроумен и находчив, на его лице всегда сияла улыбка, которой он освещал весь дом. Всеми этими качествами он наградил детей: сыновей Александра, Дмитрия и дочерей; особенный поэтический талант достался младшей дочери Марии. Все дочери переняли от матери ее миловидность, изящество и, конечно, музыкальность. Род Нарышкиных отличался не только телесной, но и душевной красотой, у детей была какая-то врожденная наклонность к искусству, каждый талант  находил свое развитие.

Л.А. Нарышкин любил своих детей, дорожил их спокойствием и желал им всем счастья.

Оба сына, Александр и Дмитрий, женились по любви. Дочерей, к сожалению, выдали по расчету и они не все были счастливы в браке.

После присоединения Белоруссии к России польские вельможи, князья, забросив свои имения, ринулись в Петербург в поисках милостей и должностей от императрицы Екатерины. Бракам поляков с русскими девицами и наоборот особенно покровительствовала государыня.

Поэтому три польских богача женились на трех дочерях Льва Нарышкина: граф Соллогуб – на Наталье (1762-1819 гг.), князь Понинский – на Анне (1768-1826 гг.). Сын Дмитрий женился на польского происхождения княжне Марии Антоновне Четвертинской (см. Александр I), сын Александр женился на дочери адмирала Сенявина Марии Алексеевне, воспитаннице Смольного монастыря, организованного в 1764 году императрицей Екатериной II. После окончания 12-летнего обучения  получившая  прекрасное образование Мария Сенявина была пожалована  в 1781 году во фрейлины.

 Младшая дочь Льва Александровича Нарышкина Мария Львовна (1773-?) из всех дочерей была самой яркой и талантливой личностью. Она обладала обворожительной красотой, великолепным голосом, изящной фигуркой и своими танцами сводила с ума не одного мужчину.

Самым ярким поклонником ее красоты  был выдающийся светлейший князь  Потемкин, прибывший в Петербург после блестящей победы в Крыму. Фельдмаршал Потемкин встретил в доме Нарышкиных теплое отношение семьи хозяина.

Приезды светлейшего князя в дом Нарышкиных стали постоянными, князь ожил, помолодел, и в свете начали серьезно поговаривать о предстоящей свадьбе. Машенька была красавицей, умной и талантливой девушкой, игрой на арфе и пением, милым голосом она завораживала всех окружающих. Поэт Г.Р. Державин, попавший тоже под ее чары, посвятил ей стихи "К Евтерпе", пророча ей "светлейшее будущее".

                      Пой, Евтерпа, дорогая!
                      В струны арфы ударяй,
                      Ты, поколь, весна младая,
                      Пой, пляши и восклицай.
                      Ласточкой порхает радость,
                      Кратко соловей поет;
                      Красота, приятность, младость –
                      Не увидишь, как пройдет.
                         Время все переменяет:
               Птиц умолк весенний свист,
  Лето знойно пробегает,
  Трав зеленых вянет лист;
  Идет осень, златовласа,
  Спелые несет плоды;
  Красно-Желта ряса
  Превратится скоро во льды.
  Марс устанет – и любимец
  Счастья возьмет свой покой;
  У твоих ворот и крылец
  Царедворец и герой
  Брякнут кольца золотые;
  Ты с согласия отца
  Бросишь взоры голубые
  И зажжешь у них сердца
   С сыном неги Марс заспорит
   О любви твоей к себе,
   Сына неги он поборет
   И понравится тебе;
   Качества твои любезны
   Всей душою полюбя,
   Опершись на щит железный, 
   Он воздремлет близ тебя.

О серьезном увлечении фельдмаршала было тут же доложено императрице. В один из вечеров конца апреля 1789 года Екатерина II со своей свитой  навестила дом  Нарышкина. После устроенного хозяйкой дома Мариной Осиповной обеда состоялась карточная игра Екатерины с Потемкиным, Сегюром и Нарышкиным.

Молодежь танцевала. Когда Екатерина уехала, началось настоящее веселье. По отзыву Сегюра, "Барышня Нарышкина сплясала казачка, затем русскую, чем привела всех в восторг. Как плавны ее движения, движение ее плеч и талии! Она способна воскресить умирающего мужчину!"

Светлейший князь, несомненно, разделял восхищение других мужчин талантами и обаянием этой девушки. Он часами беседовал тет-а-тет с юной Марией, излагая ей какую-то политическую проблему, которой был озадачен, она, вздыхая, повторяла:  "Если бы это было правдой!"

Но Потемкин на брачном ложе не "вздремал", и вскоре после посещения императрицей дома Нарышкиных и после разговора с императрицей 6 мая 1789 года фельдмаршал неожиданно покинул столицу. О дне отъезда знала только одна императрица, карета которой преградила ему путь. Он вышел к императрице, они отошли подальше от людей, чтобы попрощаться. Она всплакнула и сказала на прощание, что сердцем чувствует беду. Он успокоил ее, единственную женщину, которую любил больше всего на свете. По мнению современников, они состояли в тайном церковном браке, о котором, во всей вероятности, напомнила фельдмаршалу Екатерина, и до конца их жизни никто из "супругов" не нарушил этот союз.

Можно догадаться,  почему он бежал из Петербурга, и его надежда найти счастье рядом с очаровательной Марией лопнула. Он только на миг почувствовал себя свободным и счастливым. Но, увы, ему уже больше ничего не сулило, он был верен стареющей императрице и все ей прощал.

Лев Александрович не сомневался в чувствах Потемкина и радовался тому, что предстоящее  замужество дочери с самым известным человеком России принесет ей счастье и огромное богатство и уважение. Но этого не случилось.

Автор монографии о Потемкине А. Г. Брикнер приводит описание пребывания Потемкина в Могилеве осенью 1791 года: "Около семи часов перед губернаторским домом остановились его сани. Из них вышел высокого роста и чрезвычайно красивый человек с одним глазом. Он был в халате и его длинные нечесаные волосы, висевшие в беспорядке по лицу и плечам, доказывали, что человек этот менее всего заботится о своем туалете... В передней губернатора произносились приветствия от сословий. Они были так же длинны, как коротки его ответы, ограничивавшиеся, впрочем, одним благосклонным наклонением головы. Затем продолжили свой путь,  не доезжая Большой горы, в 40 верстах от Ясс он так ослабел, что мы  вынуждены были перенести его из коляски и положить на землю прямо в степи. Здесь он и испустил дух. Ночью того же 5 октября тело покойного привезли в Яссы".

Хотя  Безбородко и не являлся свидетелем последних дней жизни князя и его кончины, ибо прибыл в Яссы для продолжения переговоров о мире после смерти светлейшего, он также составил описание событий, пользуясь рассказами очевидцев. Это описание содержит ряд любопытных подробностей.

Безбородко поведал, что сам Потемкин ускорил свою кончину тем, что велел ночью открывать окна, чувствуя внутренний жар, требовал, чтобы его голову обливали холодной водой, не воздерживался в пище, отказывался принимать лекарства. Когда ему после плохо перенесенной ночи стало лучше, он велел перенести себя в большую постельную коляску, чтобы продолжать путь. Проехав несколько верст, он потребовал, "чтобы ему не дали в коляске жизнь кончить и положили на землю.

 "Там он сначала потерял зрение, а затем и испустил дух. "По вскрытии тела его найдено необычайное разлитие желчи, даже, что части ее, прильнув к неким внутренностям, затвердели". Храповицкий регистрировал каждое донесение из Ясс о состоянии здоровья князя. Они вызывали у Екатерины слезы. Наконец, к пяти часам пополудни 12 октября курьер поведал о кончине Потемкина. "Слезы и отчаяние", – записал Храповицкий. Потрясение было столь глубоким, что "в 8 часов пустили кровь, к 10 часам легли в постель". На следующее утро "проснулись в огорчении и в слезах". 16 октября: "Продолжение слез". Всякое событие, связанное с именем Потемкина, вызывало у императрицы переживания и слезы.

 4 декабря при чтении письма из Ясс "вдруг прыснули слезы".

 6 января 1792 года был доставлен мирный трактат с Османской империей.

30 января племянник Потемкина Самойлов и граф Безбородко привезли ратифицированный Ясский договор: "всех отпустили и с Самойловым плакали".

Скорее всего, оставляя столицу и двор, Потемкин не рассчитывал на восстановление своего прежнего положения. Отчасти он, видимо, уповал на клятвы императрицы в вечной верности, дававшие, хотя и слабую, но все же надежду сохранить ее доверие и свое на нее влияние. Но более всего князь уповал на то, что в Новороссии он приобретет возможность полностью выразить себя, реализовать свои таланты государственного деятеля – ему, надо полагать, опостылела косная и однообразная жизнь двора, мелкие интриги и трата своих сил и дарований на то, чтобы ублажать императрицу.

Потемкин приобрел новое качество, и в Новороссию ехал не отверженный фаворит и не опальный придворный, а вельможа, облеченный доверием императрицы, которого на пути следования встречали и провожали едва ли не с царскими почестями: триумфальными арками, фейерверками, обедами.

Екатерина, отправляя вельможу в дальний путь, не ошиблась в нем, когда считала его верным слугой, а Потемкин не ошибся в императрице, когда рассчитывал обрести в ней покровительницу, горячо поддерживавшую все его начинания и сохранявшую при этом дружбу и привязанность, но уже не как к фавориту, а как к соратнику. Но он не доехал до места назначения и по дороге скончался.

Марии Нарышкиной не было суждено стать женой столь "державного мужа".

Побег потенциального жениха без объяснения считался позором для невесты и их семьи, но об этом никто не думал. Только через несколько лет (после 1795 г)  ее выдадут замуж без любви за богатого и старого польского  князя, дважды вдовца, Любомирского.

Свою судьбу Мария Львовна рассказала в сочиненных ею песнях:

 Ах, на что ж было, да к чему ж было по горам ходить,
 Ах, на что ж, да к чему ж было соловья будить?
 У соловьюшки, у соловьюшки одна песенка,
 У меня младой, у меня ж младой, один старый муж!

Ее песни несут печать большого таланта, что подтверждают современники. Она росла в семье талантливых людей, где всегда были музыка, народные песни, поездки в дальние имения, где они слушали украинские и русские песни, особенно в Курской губернии, которая славилась своими "курскими соловьями".

Поэтесса грустила о том, что у нее старый муж, она ж  мечтала встретить "друга милого". Ее народная поэзия получила широкую огласку, известность, например, в одной комической опере были использованы некоторые песни Нарышкиной Марии Львовны.

Поэт Державин был тоже влюблен в Марию Львовну и написал о своих чувствах в стихотворении "Анакреон у печки"(1795).

  Случись Анакреону
  Марию посещать;
  Меж ними Купидону,
  Как бабочке летать. 
   Летал божок крылатый
   Красавицы вокруг,
   И стрелы он пернаты
   Накладывал на лук.
  Стрелял с ее небесных
  И голубых очей,
  И с роз в устах прелестных,
  И на груди с лилией.
   Но арфу как Мария 
   Звончатую взяла,
   И в струны золотые
   Свой голос издала, –
                         ….
  Анакреон у печки
  Вздохнул тогда сидя,
  “Как бабочка от свечки
                           Сгорю, – сказал – и я”.
     
О дальнейшей судьбе очаровательной и талантливой, но несчастливой Марии, дочери Льва Александровича Нарышкина, ничего не известно, но ее талант поэтессы оставил след в русской литературе.

 


 

Картина дня

наверх