Свежие комментарии

  • злодей злодейский
    нет ничего тупее чем натыкать сканов с книги.ДЕНИС ДАВЫДОВ: МИ...
  • абрам вербин
    Можно покрупней сделать текст?ДЕНИС ДАВЫДОВ: МИ...
  • Михаил Ачаев
    Не было тогда всемирной китайской фабрики, всё стоило дорого.Сколько будет сто...

«КРОВАВЫЙ КАРАТЕЛЬ» А.В.СУВОРОВ В ПРИВОЛЖЬЕ КРЫМУ И НА КУБАНИ

Через несколько дней после заключения Кучук–Кайнарджикского мира Суворов получил приказ спешно выехать в Россию. На этот раз он понадобился для борьбы не против внешнего врага, а против другого, более страшного для дворянства и Екатерины врага. Его звали на борьбу с человеком, которого императрица с напускной небреж­ностью называла в письме к Вольтеру «маркизом Пуга­чевым», но который на самом деле заставлял ее трепе­тать от ужаса. Один момент она делала вид, будто хочет сама ехать на Волгу, чтобы лично руководить борьбой против народных масс, объединившихся вокруг Пуга­чева. Канцлер Никита Панин отговорил ее и убедил послать его брата — Петра Панина, который из-за размол­вок с Румянцевым и Орловым жил в своей деревне, втайне мечтая, что его снова призовут. Он с радостью встретил новое назначение, но потребовал себе помощ­ника, указав в качестве такового на Суворова.

Этот выбор определялся боевой репутацией, которую успел уже приобрести Суворов, а отчасти тем, что именно на него указывал и бывший главнокомандующий действо­вавшими против Пугачева силами Бибиков. Еще в марте Бибиков настаивал на откомандировании к нему Суво­рова, но Румянцев возражал, аргументируя тем, что это создало бы в народе и за границей впечатление опас­ности пугачевского движения (которое правительство упорно пыталось представить в виде малосерьезной смуты).

Доводы Румянцева показались уважительными. Но когда после смерти Бибикова новый командующий возобновил просьбы о посылке Суворова, положение было несколько иным: война кончилась, Суворов был не у дел, главное же — императрица была до того напугана разра­ставшимся восстанием, что готова была послать туда всех генералов, лишь бы покончить, наконец, с Пугачевым. В августе 1774 года Екатерина писала П. Панину: «Что же касается до генерал-поручика Суворова, то непре­менно моя воля есть, чтоб до утушения бунта Под вашим начальством свое пребывание имел».

В конце августа правительственные войска под на­чальством Михельсона нанесли повстанцам страшное по­ражение у Сальникова завода. Пугачев потерял здесь 24 орудия, 6 тысяч пленными и 2 тысячи убитыми, в числе их своего верного сподвижника Овсянникова. Это было в тот самый день, когда Суворов представлялся Панину. Простого факта быстрого приезда к Панину было до­статочно, чтобы Суворов получил приветливое письмо государыни и денежную субсидию. «Видя из письма графа Панина, — писала Екатерина, — что вы приехали к нему так скоро и налегке, что кроме испытанного усер­дия вашего к службе иного экипажа при себе не имеете и что тотчас отправились вы на поражение врагов, за такую хвалы достойную проворную езду вас благодарю... Но дабы вы скорее путным экипажем снабдиться могли, посылаю вам 4 000 червонцев».

Когда Суворов скакал по болотам, под градом не­приятельских пуль, терпя всевозможные лишения, по не­делям не раздеваясь, никто не благодарил его за это. Теперь же на его быструю езду в карете смотрели чуть ли не как на подвиг. Получив от Панина неограниченные полномочия, Суворов и сопровождении конвоя из 50 человек отправился через Пензу к Саратову.

Там он узнал о поражении Пугачева у Сальникова завода и о том, что Михельсон продолжает преследование. Вскоре было получено известие, что Пугачев  схвачен сподвижниками и выдан яицкому коменданту Симонову. Суворов с отрядом прибыл в Яицк забрал пленника  и через два дня выступил из города.

 

Суворов относился к Пугачеву, как к военнопленному: он расспрашивал его об его действиях и планах, интере­совался организацией его войск.

Хотя наибольшую энергию в борьбе с восстанием проявил Михельсон, но Панин предпочел выставить в качестве виновника успеха Суворова, то есть избранного им, Паниным, кандидата. «Неутомимость отряда Суво­рова выше сил человеческих, патетически доносил он Екатерине. — По степи, с худейшей пищею рядовых солдат, в погоду ненастнейшую, без дров, без зимнего платья, с командами майорскими, а не генеральскими, гонялся до последней крайности».

Насмешница-судьба сыграла шутку с полководцем: никогда, ни до того времени, ни после, он не получал такой блестящей аттестации от своего начальника, как за доставку поверженного, закованного в цепи, всеми по­кинутого пленника.

В действительности роль Суворова была более чем скромной. Появившись в момент, когда восстание уже шло на убыль, он, самое большое, ускорил на несколько дней неизбежную трагическую развязку.

Впрочем, Екатерина отлично понимала это: хотя она и наградила Суворова золотой шпагой, усыпанной брил­лиантами, — наградила именно за Пугачева, а не за ту­рецкую кампанию,— но при случае она без обиняков за­явила, что «Суворов тут участия не имел... и приехал по окончании драки и поимки злодея». В другой раз она вы­разилась еще непочтительнее, сказав, что Пугачёв обязан своей поимкой Суворову столько же, сколько ее комнат­ной собачке Томасу.

Летом 1775 года дворянская Россия пышно отпразд­новала подавление Пугачевского восстания и успешное окончание внешних (польской и турецкой) войн. Суворов не присутствовал на празднествах: он в это время нахо­дился в Поволжье, ликвидируя последние очаги вос­стания.

Достойно быть отмеченным, что Суворов и здесь остался верен себе и действовал гуманно, являя этим разительный контраст с озверелыми «карателями», уста­влявшими дороги виселицами и колами с трупами заму­ченных. В своей автобиографии Суворов с гордостью указывает, что после пленения Пугачева волнения «баш­кирцев и иных без кровопролития сокращены», и припи­сывает это своим политическим распоряжениям и искус­ному военному маневрированию.

В ноябре 1776 года он получил от Потемкина пред­писание срочно выехать в Крым. Татары волновались: Турция придвигала к Крыму свои войска. Россия, со своей стороны, ввела на полуостров двадцатипятитысячный корпус под началь­ством князя А. А. Прозоровского. Заместителем послед­него и был назначен Суворов.

 В марте 1777 года в Крым прибыл Шагин-Гирей и был избран мурзами в ханы. Он тотчас начал осуществлять европеизацию края, но делал это крайне резко и неосмотрительно, чем возбудил против себя недоволь­ство населения. Волнения перекинулись из Крыма на Кубань, где кочевали ногайцы.

Приехав на Кубань, Суворов развил кипучую дея­тельность. Он пробыл там всего три с половиной месяца, но провел за это время огромную работу, построив ку­банскую оборонительную линию.

Укрепления строились в боевых условиях, часто под огнем горцев. Все пункты для сооружения укреплений были указаны Суворовым, который лично (а после отъезда в Крым — письменно) руководил работами.

В июне 1778 года кубанская оборонительная линия простиралась на 540 верст — от Тамани до Ставрополя. Впоследствии Суворов с законной гордостью писал статс-секретарю по военной части П. И. Турчанинову , что из 700 человек, рывших укрепления на Кубани в не­погодь, «на носу вооруженных многолюдных варваров», ни один не был убит, и только один солдат, застигнутый врасплох невооруженным, умер от раны.

В разгар этой работы Суворов получил извещение о назначении его на место Прозоровского командующим вооруженными силами в Крыму.

Положение в Крыму в этот момент было очень острое. Турецкий флот крейсировал у берегов, явно готовилась высадка десанта. Надо было воспрепятствовать этому и одновременно избежать конфликта, который мог бы при­вести к нежелательной новой войне. И Суворов в крат­чайший срок выработал план обороны Крыма. Осмотрев побережье, он, как и на Кубани, лично выбрал места для батарей и укреплений, указав и типы последних, иногда сам чертил планы и профили.

Система воздвигнутых на побережье укреплений принесла пользу и в другом отношении: в значительной мере именно она сорвала назревавшее в Крыму восстание. «Осаждение крепостями здешнего края воспрепятствовало мятежу»,— сообщал Суворов Румянцеву (Румянцеву было поручено осуществить мероприятия, направленные к присоедине­нию Крыма).

Вслед за тем Суворову было дано другое, не менее «деликатное» поручение. Русское правительство решило выселить из Крыма в приазовские области все христиан­ское население. Тем самым крымский хан лишался по­давляющей части налогоплательщиков и окончательно попадал в финансовую зависимость от России. Переселен­ческая операция была быстро и успешно проведена.

Мало-помалу обстановка в Крыму разрядилась. Тур­ция признала Шагин-Гнрея крымским ханом, и большая часть русских войск была выведена из Крыма.

Присоединение Крыма поставило перед правительством Екатерины ряд новых задач. Решено было оконча­тельно присоединить к России все области, примыкавшие к северному побережью Черного моря, в первую очередь, населенные кочевыми племенами ногайцев. Для этого и был вызван Суворов, которому

поручили Кубанский корпус. Покорение почти не знавших огнестрельного оружия ногайцев было нетрудной задачей, и не надо было выписывать Суворова. Да и прибыв, Суворов стал добиваться нужных результатов мирным путем и повел успешные переговоры с ногайцами в этом направлении. Но в С-Петербурге опасались вмешательства Тур­ции и хотели быстро кончить дело и настаивали на энер­гичном ударе, который пресек бы разжигаемые турками и фанатичными мурзами волнения среди ногайцев.

С военной стороны выполнение этой задачи не пред­ставляло трудностей: было очевидно, что кочевые, плохо вооруженные племена не смогут противостоять регуляр­ным частям. Близ урочища Керменчик, настигли первые таборы ногайцев. После непро­должительной ожесточенной стычки началось избиение почти безоружных кочевников. После этого побоища прочие ногайские племена стали присылать делегатов с изъявлением покорности. Много­численные племена черкесов также умерили свои набеги. Крымский полуостров окончательно перешел к России, под «высокую руку» государыни. Нельзя сказать, чтобы рука эта была легкой, но по сравнению с султанской и она казалась мягкой.

 

Картина дня

наверх