Свежие комментарии

  • Михаил Бутов
    Gerry Embleton - известный в Европе иллюстратор и реконструктор военного костюма разных времён и народов. Он хорошо с...Армии волжских бо...
  • Алексей Андреевич
    нарисовали и нарисовалиАрмии волжских бо...
  • Никифор
    Спасибо! Упоминаний совсем чуть...Наших вестей о том прошлом гораздо больше..Описание Новгород...

Датские морские разбойники в Англии в 787–1048 гг.

Датские морские разбойники в Англии в 787–1048 гг.

В эпоху, точное время которой теряется во мраке, большая эмиграция из восточных пределов Европы, через Немецкое море [327] попавшая в пролив, называемый ныне Ламаншским, бросила часть выходцев на галлский берег, а другую — на британский остров, обширную пустыню, в которой обитали, по древним преданиям, только медведи и дикие буйволы. Эта эмиграция, составленная из двух народов, кимбры или камбрийцев (kymbris) и лоэгрисов или логров (loegris) поселилась будто бы там по праву первого занятия, не встречая препятствий и не подвергаясь трудам завоевания. Но гораздо вероятнее, что коренные жители, кто бы они ни были, не будучи в силах противиться нашествию, отступили перед ним в высокие горы на севере острова, где продолжали жить под именем гаэлов или галсов (валибцев), которые сохранили доныне. Камбрийцы и логры разделили между собой почву и мало-помалу имена их исчезли в названии Бретонов (bretons), обозначающем вообще всех обитателей острова в историях древности. Другие народы, эмигрирующие или воинственные, в свою очередь, приходили просить или требовать себе места в этой колонии и, наконец, пятьдесят пять лет до рождества Христова, несколько римских легионов, под начальством Юлия Цезаря вторглись вооруженною рукою в Англию и превратили ее в римскую провинцию.

Римское владычество продолжалось четыреста лет и простиралось до северных гор, служивших туземцам убежищем и оградою от камбрийцев. Изгнанный народ вскоре простер ненависть свою к чужеземцам и на римлян, которые грозили покорить и последнее убежище его. Не раз воинственные толпы горцев брали штурмом латинские поселения, украшенные храмами и дворцами, богатства которых не могли не привлекать племени, терпевшего недостаток во всем. Эти набеги, усиливаемые и учащаемые успехом, сделались, наконец, столь страшными, что завоеватели были принуждены построить на границе две необъятные стены, снабженные башнями и простиравшиеся от одного моря до другого. Народы, укрывавшиеся в горах Аль-Бена или Албании, известны у римских писателей под названием пиктов и скоттов. Скоттами называли обитателей северо-западных прибрежий, а Пиктами тех, которые поселились на востоке, на берегах Немецкого моря. Первые питались охотой или своими стадами, вторые занимались земледелием. Разделенные цепью высоких гор, они бились иногда между собою, не помня общего происхождения своего, но при каждом случае, который представлялся для нападения, они соединялись и дружно шли против хищников равнин.

Когда в 410 году римские легионы были отозваны в Италию, чтобы защитить самый Рим против нашествия готов и вторжения Аттилы, бретоны восстановили прежнее управление племенами, начальники которых зависели от верховного вождя, избираемого народом. Но эта организация, которая должна была, по-видимому, положить основание твердому и единодушному отпору новым нашествиям извне, имела результатом только возбуждение беспрерывных соперничеств и внутренних раздоров. Память о их [328]происхождении жила еще между камбрийцами и лограми, несмотря на некоторого рода соединение, долгое время сближавшее их. Политическая власть основалась в Лондоне, городе кораблей[10], на земле, занимаемой лограми, которым удалось доставить одному из своих начальников верховную власть. Завистливые камбрийцы возражали, что выбор должен был бы пасть на начальника древнейшего племени и что, в этом отношении, они одни, как первые обладатели страной, имеют преимущество; они утверждали, что, задолго до римского завоевания, камбриец по имени Прыдень, сын Аодда, привел под власть свою весь остров и надеялся удержать обладание им навсегда в своем племени. Логры сопротивлялись, спор превратился вскоре в ссоры с оружием в руках и, в продолжение этих раздоров две отрасли британского народонаселения не думали ни о защите границ своих, ни об удержании в покое северных горцев. Последние воспользовались обстоятельством, столь выгодным для их намерений, срыли римские стены и вторглись со всех сторон, между тем, как другие враги высаживались на берег острова с моря. Последние были пираты, разъезжавшие по Немецкому морю для хищничества. Они при сильных ветрах, заставлявших большие корабли римской постройки искать защиты в гаванях, с распущенными парусами реяли на утлых ладьях своих по бушующим волнам, нападали врасплох и почти всегда оставались победителями. Несколько британских триб (округов) тотчас соединились, чтобы противостоять этому двойному вторжению. Несколько вождей, имевших торговые сношения с галльским материком, воспользовались ими для испрошения внешней помощи, и римские войска пришли сражаться вместе с ними и помогли им восстановить северную стену. Но скоро наступило время, когда сами римляне были изгнаны из Галлии тремя нашествиями варваров, на юге, востоке и севере, и народным восстанием западных приморских стран. Солдаты империи отступили к Италии, и бретоны были предоставлены одним собственным средствам своим.

В такой крайности, главный вождь Британии, видя вокруг себя неисцелимые раздоры между племенами, которые должны были бы соединиться против общей опасности, предложил саксонцам[11] с берегов Эльбы доставить ему вспомогательное войско, [329] которому обязывался платить жалованье и раздавать земли. Предложения эти были приняты, саксонское войско вышло на берега Британского острова[12] и обязалось защищать северную границу против набегов горцев. К несчастью, вскоре несогласия возникли между британцами и их новыми союзниками. Последние с каждым днем увеличивали свои требования. Упоенные успехами, они потребовали обширнейших земель и большого жалованья и грозили взять сами то, в чем им отказывали. Для подкрепления своих угроз, они пригласили новые толпы саксонцев и, решившись, наконец, сделаться владыками страны, которую пришли защищать, соединились с горцами и начали продолжительную войну, в которой британцы были побеждены около половины V столетия. Остатки побежденного племени переплыли океан, чтобы отыскать в Галлии землю, которую предки их населили в одно время с Британским островом и где еще жили люди той же крови и говорившие одним с ними языком. Многочисленные суда, нагруженные беглецами, приставали одни за другими к самому западному концу Арморики в кантонах, которые при римлянах, и даже до них, назывались землею Венетов. Согласившись с этими древними обитателями, признавшими в них своих единоплеменников, изгнанники расселились по всему северному берегу до маленькой речки Куезнон (Couesnon) и к югу до города Венета, ныне Ванна. Они придали этому прибрежью название Бретани, которое изгладило наименования разных туземных племен, между тем, как остров, столько веков носивший это имя, переменил его на имя своих покорителей, саксонцев и англов, и назвался Англиею.

К 787 году протекло более полутора столетий с тех пор, как вся южная часть Британского острова носила название земли англичан, и на языке его обладателей германской породы имя бретона или галла означало служителя или данника, когда неизвестные люди на трех кораблях пристали к берегу недалеко от одного из портов восточного берега. Желая узнать, откуда они и куда едут, граф или правитель ближайшего поселения отправился на берег. Незнакомцы подпустили его и окружили, потом, бросясь неожиданно на него и его воинов, убили их, ограбили окрестные строения и поспешно уехали. Таково было первое появление в Англии пиратов севера, называемых датчанами или нортманнами, смотря по тому, приезжали ли они с островов Балтийского моря или из гористых стран Норвегии. Варвары эти были одинакового первоначального происхождения с англосаксонцами и франками; они говорили даже на диалекте, понятном обоим этим народам, но это сродство не могло уже защитить ни саксонскую Британию, ни франкскую Гяллию, ни даже древней родины франков на правом берегу Рейна от вражды этого племени, [330] которое видело, как реки крови, пролитые победами Карла Великого, дотекали до него.

Все мыслящие историки согласны в том, что война с саксонцами сделалась источником вторжений скандинавских, опустошавших Западную Европу после смерти Карла Великого. Эти народы не имели ничего такого, что могло бы привлекать завоевателя. У них не было ни богатств, накопленных долговременной промышленностью, ни городов, обладание которыми было бы дорого. Дело шло, следовательно, только о том, чтобы иметь руки для обрабатывания земли в суровом климате. Война с саксонцами началась за дань в 300 лошадей и несколько коров, которую потребовал от них Пипин Короткий: эта война продолжалась тридцать три года и была длинною цепью опустошений. Саксонцы были дурно вооружены, дисциплина франков и превосходство их военных снарядов закрепляли им победу, но Карл Великий всячески старался обратить побежденных в христианство. Избегнувшие смерти укрывались у датчан, которым завещали отомстить за них. В предыдущей главе мы видели, какая месть была плодом кровавых торжеств франков. Обращение тевтонских народов юга в христианство разорвало все связи между ними и тевтонами Севера. Житель Севера еще в VIII веке считал за честь именоваться сыном Одина и почитал отступниками всех германцев-христиан, он не отличал их от народов, ими же самими покоренных; франки и галлы, ломбарды и латины, все были одинаково противны человеку, оставшемуся верным древним божествам Германии; всех их считалось одинаково позволительным грабить и увлекать в рабство. Таким образом, в душе скандинавов некоторый род религиозного фанатизма соединялся с дикостью их характера и с неутолимой жаждой стяжания.

При восточном ветре флоты из двухпарусных барок датчан и норвежцев в три дня достигали юга Британии. Солдаты целого флота повиновались одному главному начальнику, корабль которого отличался от прочих особенными украшениями. Этот вождь командовал также вышедшими на берег солдатами, когда они шли, построившись в батальоны, пешком или верхом. Его называли конунгом или викингом, но он был им только на море и во время битвы, в час пиршества собирались в круг, и турий рог, наполненный пивом, переходил из рук в руки как попало: не было ни первого, ни последнего. За викингом моря или битвы всюду следовали с верностью, ему всегда повиновались беспрекословно, потому что он всегда слыл храбрейшим между храбрыми, тем, кто никогда не спал под досчатой кровлей, кто никогда не осушал чары у домашнего очага[13]. Он умел управлять судном, как добрый ездок управляет конем своим, он бегал, во время плавания, по двигавшимся веслам, играя метал три копья на верхушку мачты [331] и ловил их при падении, метал их снова и снова ловил, не давая ни разу промаха. Равные под начальством такого вождя, перенося легко добровольную подчиненность свою и тяжесть железного вооружения, которое обещались скоро променять на равный вес золота, пираты шли весело, как говорят древние песни, по пути лебедей. Часто яростные бури северных морей рассеивали и уничтожали их утлые суда, не все собирались вокруг командирского судна по сигналу; но у тех, которые пережили, не убавлялось ни самоуверенности, ни смелости: они смеялись над бурями и океаном, которые не могли повредить им. «Сила бури, — пели они, — облегчает наших гребцов, ураган служит нам и бросает нас туда, куда мы хотели ехать».

Первая экспедиция датских и нортманнских пиратов, направившаяся к берегам Англии, вышла на берега Корнуэлла в 835 году и была отражена; но, три года спустя, другие скандинавские флоты привезли на эти берега такое множество хищников, что никакая сила не могла остановить их, и они вскоре проникли в сердце страны. Они поднимались по большим рекам до тех пор, пока находили удобное место. Там они выходили из своих барок, привязывали их или вытаскивали на берег, рассыпались по окрестностям, похищали везде стада, и из моряков превращались в воинов, как выражаются современные летописцы. Сначала они ограничивались тем, что, ограбив селение, возвращались опять на суда, оставляя за собою на холмах несколько военных постов и маленькие укрепленные лагеря, для поддержания близкого возврата своего, но скоро, переменив тактику свою, они сделались оседлыми, как обладатели туземцев и почвы, и оттеснили английское племя от северо-востока к юго-западу, как последнее оттеснило некогда древнее население от Галльского (Северного. — И. Ц.) моря. Сопротивление английского народа этим завоевателям-язычникам имело в одно и то же время оттенок патриотический и религиозный. Люди, бравшиеся за оружие, соединялись вместе в один день и клялись над священным хлебом умереть за отечество и веру Христову. Епископы, священники и монахи шли в битву, как предводители и как воины. Но, несмотря на эти, в некотором роде, крестовые походы, пираты продолжали свои завоевания с успехом необъяснимым; они осаждали монастыри, изрубали монахов, разрывали могилы, ища сокровищ. В 874 году они обладали почти всей страной, завоеванной прежде них англосаксонцами, последний вождь которых, Эльфред, покинутый своими, был принужден бежать на полуостров, окруженный болотами, на границах корнуаллийских британцев. Он жил здесь под чужим именем в хижине бедного семейства рыбака, доведенный до того, что сам должен был печь грубый хлеб, который уделяли ему хозяева. Большое число подданных его сели на суда на западных берегах, чтобы искать убежища или в Галлии, или в Исландии, другие согласились возделывать землю для своих новых победителей, но вскоре начали жалеть о своей утраченной [332]свободе и о вожде, которому изменили. Эльфред, со своей стороны, укрепил свое убежище земляными насыпями и деревянной стеной. Во главе нескольких беглецов, приведенных случаем в его жилище, он составил план поразить в одно время и датчан, обогатившихся добычей, и саксонцев, унизившихся перед чужеземными властелинами. Мало-помалу, слух о некоторых успехах, одержанных неизвестным вождем, боровшимся еще против всеобщего покорения, привлек к нему многочисленные семейства притесненных.

К Эльфреду возвратилась надежда, когда он увидел себя во главе значительных сил, он открылся соратникам, сражавшимся под его начальством, не зная его и, приветствуемый их кликами, уверенный в их преданности, произвел общее восстание, сделав воззвание ко всем саксонцам, которые захотят соединиться с ним, чтобы смелым ударом овладеть главным лагерем датчан. Перед решительным действием он переоделся музыкантом, с арфою проник в середину датчан, которых потешал саксонскими песнями, и с помощью этой счастливой уловки собрал все сведения, необходимые ему о числе неприятеля и лучших средствах атаковать его. Возвратясь домой, он отправил гонцов во всю окрестную страну, назначая всем саксонцам, которые захотели бы участвовать в верной победе, место и час сбора. В продолжение трех ночей, к нему со всех сторон сходились вооруженные люди; некоторые из них были схвачены датскими дозорами, но ни угрозы, ни самая смерть не могли заставить их изменить тайне восстания, и пираты, не зная еще об угрожавшей им опасности, удовольствовались тем, что усилили свои наблюдательные посты. Этой предосторожности было недостаточно, потому что Эльфред явился неожиданно и, направив своих воинов к пункту лагеря, наиболее защищенному природой и потому слабее охраняемому, сделал отчаянный приступ, овладел местностью и произвел страшное кровопролитие. Вследствие этого поражения, пираты, упав духом и полагая, что имеют дело с превосходными силами, сами предложили вступить в переговоры с условием, чтобы за мир уступили им участок земли на восточном берегу. Эльфред, не имея достаточных средств для продолжения трудной войны, поспешил принять эти условия. Но едва датчане заняли уступленную им землю, как нарушили договор, заключенный с саксонцами. Враждебные действия вновь открылись с обеих сторон, но на этот раз Эльфред собрал под знаменем своим все англосаксонские племена и, сосредоточив силы страны, успел удержать в мире своих противников до 893 года.

В эту эпоху датчане, подкрепленные прибытием сильного флота новых пиратов, предводимых знаменитым морским викингом Гастингом, взялись снова за оружие и могли в мгновение почесть себя предназначенными к непобедимому счастью. Гастингу предшествовала воинская слава, которая производила ужас всюду, где он показывался; то был, по словам летописцев, беспримерный [333] смельчак, избравший океан своим жилищем, проводивший жизнь в поездках из Дании на Оркадские острова, в Галлию, из Галлии в Ирландию и из Ирландии в Англию. Но он нашел англосаксонцев готовыми к отпору. Побежденный с первых же встреч с ними, он увидел, как большая часть его воинов разбегалась, чтобы искать убежища у датчан, поселившихся в Англии, только беднейшие остались у него и на кораблях своих добрались на берега Англии.

Эльфред, прозванный новыми историками Альфредом Великим, был типом героя-образователя. После побед своих он сумел соединить под одним скипетром датчан и англосаксонцев. Он укрепил Лондон, украсил его, соорудил флот для обороны морских берегов и посвятил последние восемь мирных лет своего царствования на образование народа. Законы его были кротки, но он требовал точного исполнения их. Он первый учредил в присутственных местах присяжных (Jury), разделил Англию на ширы или графства, и возбудил первые проблески того торгового духа, который впоследствии развился так необыкновенно. Он ссужал судами и деньгами людей предприимчивых и предусмотрительных, которые ездили в Александрию и оттуда, переправясь через Суэцкий перешеек, торговали с Персией и Аравией. Он учредил милицию и всюду водворял порядок. Кто в наше время поверит, что этот Эльфред, во времена всеобщего невежества, отважился отправить корабль для попытки отыскать проезд в Индию севером Европы и Азии? Описание этого путешествия сохранилось и переведено по просьбе графа Плело, посланника Людовика XV в Копенгагене, с англосаксонского на латинский язык. Итак, Эльфред — первый виновник смелых попыток, сделанных в последнее время англичанами, голландцами и русскими. Из всего этого видно, до какой степени этот замечательный государь опередил свой век. Друг просвещения, он приготовляет его возрождение. Ему обязан своим основанием знаменитый Оксфордский университет; он выписывал книги из Рима, потому что в совершенно варварской Англии не было их; он сожалел, что не имеет ни одного английского священника, знающего латынь. Сам он знал латинский язык, был даже порядочный геометр, имел обширные исторические сведения и в досужие часы занимался стихотворством. Мудрая экономия давала ему возможность быть щедрым. История помещает его в первый ряд героев, бывших полезными роду человеческому, и этот род бессмертия вполне достоин памяти его.

После смерти этого государя в 901 году, англосаксонские вожди избрали ему в преемники сына его, Эдварда, который в войне против Гастинга оказал отличное мужество и преданность отечеству. Этот молодой государь воевал с 905 до 924 г. с датчанами, и посредством линии крепостей сжал их в круг, откуда они не могли более выходить для новых опустошении. Наследник его, Эдельстан, окончил покорение их, и пронес свое победоносное [334] оружие до северных горцев. Последние позвали на помощь датчан из-за моря и в 934 году дали генеральное сражение на берегах Гумбры. После чудес храбрости союзное войско было оттеснено в горы и англосаксонские барды воспевали этот день в героических поэмах, отрывки из которых сохранились до настоящего времени. «Король Эдельстан — говорили они, — вождь вождей, руководитель храбрых, сражался при Бруннан-Буре с мечом Клая Мора. Он пробил стену щитов, низверг славнейших воинов, породу гор, и мужей корабельных. Олаф Норвежский спасся с небольшим числом воинов и смешал слезы горечи с горькими волнами моря. Иноземец не расскажет об этой битве, сидя у домашнего очага своего, окруженный семейством, ибо ближние его пали в долине убийства, и друзья его не вернулись из нее. Короли Севера в совещаниях своих будут горевать о том, что воины их задумали поиграть в смертоносную игру с детьми Эдварда. Король Эдельстан возвратился в землю саксонцев; он оставил за собою несущегося над трупами черного, ворона с острым клювом, ядовитую ящерицу, орла, жадного до человеческого мяса, коршуна с окровавленными когтями и дикого волка лесного. Никогда не было большего побоища и убиения на этом острове; никогда не погибло более людей от лезвия меча с того дня, когда саксы и англы пришли с востока по волнам океана, и эти благородные работники войны вступили в Британию, чтобы поселиться властелинами на почве, взрытой мечом!»

Преемники Эдельстана продолжали начатое им дело с такой деятельностью, что в 955 году большое число датчан приняло христианскую веру, чтобы перестать казаться чуждыми и ненавистными своим победителям.

Однако же датчане в Англии, против воли подчиненные королям саксонского происхождения, беспрестанно обращали взоры свои к морю, надеясь, что ближайший ветер принесет освободителей и вождей из их прежней родины. Это ожидание было непродолжительно: в 988 году семь скандинавских военных кораблей выбросили на восточный берег толпу хищников. Тревога распространилась до самого Лондона. После трехлетних грабежей, возобновляемых неожиданно, король Этельред, истощив скорее мужество, чем средства для уничтожения этого зла, собрал народный совет, составленный большей частью из богатых землевладельцев, столько же желавших обезопасить свое имущество, сколько избегнуть случайностей войны. Это собрание решило, что пиратам, жаждавшим только грабежа, должно для удаления их отдать то, чего нельзя было спасти от их хищничества — постыдная сделка, которая ослабила настоящие бедствия только для того, чтобы усилить их впоследствии. В пользу пиратов отдали некоторые налоги, которые платились некогда, под названием датских налогов, на жалованье воинам, вооружившимся против этих грабежей. Первая уплата была премия, предложенная их жадности, ибо они покинули берега Англии только для того, [335] чтобы вернуться в больших силах. В 994 году весенние ветры принесли в Темзу восемьдесят кораблей под начальством Олафа из Норвегии и Свена из Дании, которые, говорит древний историк, шли сопровождаемые железом и огнем, их обыкновенными спутниками. Этельред предложил им снова налог с земли, они потребовали 24.000 ливров серебра, которые и получили, но, не думая уехать после этого, рассеялись во все стороны по полям и буграм, убивали мужчин, женщин и детей. Доведенные до крайности, англосаксонцы почерпнули, наконец, в избытке бедствий отчаянное мужество. Они вооружились втайне, и в условленный день, в 1003 году, началось всюду убиение чуждого племени. Но это кровавое побоище не могло уничтожить всех датчан, и те, которым удалось спастись, отправились искать мстителей в странах Севера.

В следующем году бесчисленные толпы морских разбойников сели на суда с высокими бортами, из которых каждое носило отличительный знак своего начальника: у одних, на носу находились изображения львов, волов, дельфинов и людей из позолоченного металла; у других на вершине мачт находились птицы с распростертыми крыльями, поворачиваемые ветром. Бока судов были разноцветно раскрашены и по ним развешены в ряд щиты из полированного железа. Корабль предводителя имел продолговатый вид змеи, голова которой находилась на носу, а хвост сгибался на корме; его называли поэтому Большим Драконом. Выйдя на берег Англии, датчане построились в отряды, развернули белое шелковое знамя, посреди которого был изображен ворон с раскрытым клювом и хлопающий крыльями. Всюду, где проходили, эти гордые грабители весело съедали пищу, неохотно для них приготовляемую и, уходя, убивали хозяина и сжигали дом его. Везде брали лошадей и, становясь всадниками, подобно своим предшественникам, вдруг появлялись в таких местах, где всего менее страшились их появления. Они нападали врасплох с неудержимой быстротой на села, местечки и города. Этельред, посреди этих бедствий народа, не решался взяться за оружие, и советники его не придумали ничего лучшего, как возобновление налога, произведение которого поддерживало дерзость ненасытного врага. Между тем нашелся человек, который предпочел смерть позору своей отчизны. То был Эльфедж, архиепископ Кентерберийский. Впав во власть датчан, он долгое время переносил рабство и жестокое обращение вместо того, чтобы купить свою свободу. Наскучив этой стоической решимостью, пираты предложили ему свободу за 3000 ливров серебра, с тем, чтобы он уговорил Этельреда искать мира за сумму 12 000 ливров. Но мужественный Эльфедж громко отверг это предложение. «Я не из тех людей, — сказал он, — которые готовы губить христиан для идолопоклонников и отдать вам то, что накопили для своего содержания бедняки, которые находятся под моим пастырским надзором». Датчане, раздраженные его упорством, приказали отвести его [336] в середину своего лагеря и побили его костьми, рогами и челюстями волов, которыми питались, а потом бросили тело его в воду.

Вместо того чтобы извлечь пользу из урока твердости, данного старым пастырем церкви, Этельред продолжал отягчать народ налогами, всегда недостаточными для утоления жажды золота в пиратах. В 1013 году целые области добровольно покорились датчанам. Этельред бежал во Францию, в нормандскую провинцию, где брат жены его, происхождения скандинавского и сын прежних пиратов, дал ему скромное убежище. Но англичане скоро должны были пожалеть об Этельреде и отправили к нему тайно послов, которым поручили привезти его назад. Этельред возвратился. В продолжение двух последних лет своего царствования он поддерживал войну с датчанами с почти равными успехами и неудачами. По смерти его, в 1016 г., англичане выбрали в преемники ему, устранив от престола наследия законных детей, незаконного сына его Эдмунда, отличившегося в глазах народа в битвах с чужеземцами. Молодой вождь этот отнял у датчан Лондон и дал пять больших сражений, следствием которых было перемирие. Эдмунд, король английский, и Канут, король датчан, заключили союз и положили, что Темза будет природной границей обоюдных владений их. Но слишком ранняя смерть Эдмунда нарушила прочность этого мира. Канут, пользуясь слабостью соседей, употребил страх для расширения своих владений. Большая часть английских вождей соглашалась лучше подчиниться ему, чем ожидать последствий новой борьбы, но едва датский король принял присягу их, как, нарушив свои обещания, частью изгнал, а частью убил родственников Этельреда и Эдмунда и богатейших и сильнейших владетелей.

Во время этих происшествий, два законных сына Этельреда оставались в Нормандии с матерью своей Эммой. Дядя их, герцог Ричард, помышлял сблизиться посредством брака со страшным Канутом. Переговоры удались. Эмма согласилась выйти за естественного врага своих детей. Сделавшись вскоре матерью сына, она забыла первородных, и они, удерживаемые далеко от Англии, потеряли даже память об участи своей и разучились языку и нравам саксонцев. Канут, впоследствии, сделался христианином и покровителем духовенства. Он восстановил церкви, которые сам разрушил, основал монастыри и почтил память архиепископа Эльфеджа, убитого датчанами. С 1031 до 1035 года Канут завоевал все страны севера до Эльбы, как Карл Великий завоевал страны на юге; деньги и оружие англичан он употребил на покорение единородного племени, низверг с престола королей Норвегии и земель, омываемых Балтийским морем, и назвался королем всего Севера. Но первой мыслью народов Севера было раздробление владений Канута, как народы юга раздробили империю Карла Великого. Норвежцы изгнали сына датского завоевателя и избрали себе вождя из среды своей. Но в Англии страх, наведенный датским могуществом, был слишком силен для того, [337] чтобы покоренные отважились явно восстать против покорителей: довольствовались тайными мерами против основания чужеземной власти, чтобы незаметно ослабить и со временем уничтожить ее.

В 1037 году странное событие, передаваемое, но не объясняемое историками, изменило порядок положения дел. Вдова Канута, сын которого царствовал, вспомнила о детях Этельреда и тайно уведомила их, что народ англосаксонский, желая избавиться от ига датчан, хочет избрать себе короля из среды своей; поэтому она звала их в Англию для переговоров. Эльфред, младший сын Этельреда, необдуманно отправился с отрядом нортманнских солдат, высадился в Дувре и пошел к северу от Темзы. Но датчане вскоре одолели его отряд, а его приговорили к ослеплению, как нарушителя мира страны, и мать не могла спасти его.

Нортманны обвинили саксонцев в измене. Сын Канута приказал произвести судебное следствие о смерти Эльфреда. Между тем народ был отягощен новыми налогами. Такая жесткость породила возмущение по смерти канутова сына; в 1041 году[14] датчане, атакованные со всех сторон в городах, замках, в поле были оттеснены с такой силой к северу, что вскоре находили одно убежище — на судах своих и, понеся невознаградимые потери, возвратились, наконец, в свое прежнее отечество. Счастливое окончание этой народной войны открыло путь в Англию второму сыну Этельреда — Эдварду. Генеральное собрание постановило отправить к нему депутатов в Нормандию для предложения короны с условием, что он приедет с незначительным числом нортманнов. Эдвард приехал, был провозглашен королем и помазан архиепископом в Винчестерской церкви. Признательный к тем, которые содействовали возвращению его в Англию, он женился на дочери Годвина, вождя и героя восстания. Эта была, по сказаниям летописцев, девушка прелестная, ученая и весьма кроткая.

Не стало более датчан на английской земле, но освобожденный народ не подверг своей мести небольшого числа этого племени, которое занявшись обрабатыванием земли, предалось мирной жизни и повиновалось общим законам. Уменьшенные подати были распределены поровну между саксонскими и датскими семействами. Это равенство произвело в несколько лет слияние [338] обоих племен и следствием того был твердый союз, избавивший Англию от возврата северных пиратов. Ни один вождь из Норвегии или Дании не отваживался требовать наследия Канута, но зато другие беды грозили вскоре возвращенной независимости саксонцев. Эдвард чувствовал, что в жилах его течет кровь нортманнов; связи родства и любви соединяли его с теми, которые приняли его в изгнании, сделались его товарищами, друзьями. Многие из них явились к нему в Англию, и он не мог отказать им в предоставлении разных выгод: высшие места гражданские и военные были раздаваемы этим людям, для которых Англия не была отечеством. Крепости епископства вскоре сделались ленами прибывших из Нормандии, саксонские придворные, чтобы угодить королю, старались изучать язык нортманнов, подражали их нравам, обычаям, одежде; один только народ не поддался этому стремлению. Годвин, виновник восстания, изгнавшего датчан, вступил в союз с недовольными против вторжения нортманнских фаворитов. Эдвард был слаб, он не сумел воспользоваться благоприятными для него обстоятельствами. Между тем нортманнские придворные восстановляли его против Годвина, а саксонцы называли нортманнских любимцев возбудителями раздоров. Из этих семян неудовольствия возникли смуты, но Эдвард, поддерживаемый нортманнскими военачальниками, развил перед недовольными такую грозную воинскую силу, что мужество их исчезло. Годвин скрылся во Фландрию, и народ, лишенный вождя, возвратился к повиновению. Эдвард, освобожденный от присутствия единственного человека, дерзавшего порицать его слабости, более прежнего впал во власть своих нортманнских фаворитов, стремившихся сделаться его властелинами. Они принудили его развестись с дочерью Годвина, которую заключили в монастырь… Но все это было только введением к новому порабощению английского племени. Скоро Эдварда посетил новый гость, который под видом дружбы, скрыл другую цель: обозреть будущее завоевание свое. То был Вильгельм, побочный сын Роберта, герцога нортманнского.

Обозревая Англию, Вильгельм мог подумать, что не оставлял собственной земли. Везде, где он проезжал, корабли, замки, церкви, гарнизоны крепостей были снабжены нортманнскими капитанами и духовными, он нашел их даже вокруг трона Эдварда. И, действительно, герцог нортманнский, приветствуемый их возгласами, в глазах народа казался королем больше, чем Эдвард, и он не мог отказаться от надежды и желания наследовать ему. Но в следующем году, в течение лета 1052 года, Годвин, не отказавшийся от намерения освободить свое отечество от влияния нортманнского, выступил из Фландрии с флотилией и вышел на берег в Кенте. Многочисленные эмиссары предуготовили умы в его пользу: принятый как освободитель, он быстро пошел к Лондону с небольшой армией, которая возрастала на пути от присоединения к ней людей, воспламененных его дерзостью, или веривших [339] в его удачу. Жители Лондона, подобно жителям прибрежных фортов, участвовали в движении. Годвин, не начиная еще враждебных действий, отправил к Эдварду депутацию, которой поручил испросить уничтожения приговора об его изгнании и лишении покровительства законов. Эта милость была ему оказана, но при первом известии о прошении, которому не могли помешать, ни отсрочить его, нортманнские фавориты поняли, что владычество их кончилось и начинается возмездие. Пораженные паническим страхом, они покинули двор и рассеялись во все стороны. Годвин, пользуясь этим благоприятным для него случаем, оправдал себя перед королем и народом в обвинениях против него. Двойным приговором признана была его невинность и предписано изгнание всех нортманнов. Последние получили охранные листы для выезда из Англии и перенесли во Францию память о том, что считали оскорблением[15]. Между тем жизнь Эдварда быстро клонилась к закату посреди гражданских смут, обуревавших конец его царствования. «Он не мог — говорит Огюстен Тьерри — скрыть от самого себя, что его любовь к иностранцам единственная причина несчастий, угрожавших Англии в будущем. Вильгельм Нортманнский утверждал, что во время путешествия, которое он совершил некогда в Англию, король Эдвард написал в пользу его духовное завещание, он говорил также, что некогда покровительствовал Гарольду и что сын Годвина уступил ему права свои, которые он решился поддержать сильной армией. Бароны нортманнские, собранные в виде Генеральных штатов, отказали ему в деньгах для этой экспедиции, потому что, говорили они, в случае неуспеха ее, Нормандия останется в бедности, а счастливая удача унизит ее до второстепенной роли английской провинции. Но несколько предприимчивых нортманнов соединили свою судьбу с судьбою своего герцога, один из вельмож, Фитц Оберн, снарядил на собственный счет сорок транспортных судов; граф Фландрский, двоюродный брат Вильгельма, ссудил ему некоторую сумму денег; папа Александр II принял его сторону[16]. [340]

Вильгельм отправился 14 октября 1066 года из Сен-Валери с многочисленным флотом. Он вышел на берег в Суссексе, и вскоре дана была в этой провинции знаменитая битва при Гастингсе, которая решила судьбу Англии. Гарольд и два брата его были убиты в ней. Победитель приблизился к Лондону, неся перед собою освященное знамя, присланное папою. Епископы явились у городских ворот с магистратом и предложили Вильгельму корону[17].

В 1070 году завоевание было совершено. Вильгельм преследовал остатки вооруженных саксонцев до большой римской стены и не встретил более никого, готового к битве. Он усмирил несколько восстаний, отбил наезды датских пиратов, привел в исполнение строгие законы свои. Нортманнскими законами заменены законы прежние. Туземцы должны были говорить языком победителей: то был тогдашний французский язык, смешанный с датскими словами — наречие варварское, ничем не лучшее того, на котором говорили дотоле в Англии.

Вильгельм сделался грозою французского короля Филиппа I, который, желая ослабить слишком могущественного вассала, напал на Мен, зависевший тогда от Нормандии. Вильгельм возвратился в Нормандию, отнял обратно Мен и принудил французского короля просить мира. Таков корень соперничества между этими двумя народами, ознаменованного кровавыми войнами и которого не могли уничтожить мирные договоры: Франция не забудет никогда, что Париж оставался в продолжение 16 лет в руках англичан.

И. Ф. Цветков

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх