Свежие комментарии

  • Михаил Ачаев
    Не было тогда всемирной китайской фабрики, всё стоило дорого.Сколько будет сто...
  • Никифор
    А если бы ледяной щит закрыл бы переход то к прибытию Колумба в Новом свете могло и не быть людей..Про океанцев держа...Заселение Северно...
  • Никифор
    https://www.youtube.com/watch?v=SMNvqYhnckg РС 239 Заселение Северной Евразии Сергей Васильев в «Родине слонов»Заселение Северно...

Выкрутасы гумилёвики 6

Выкрутасы гумилёвики 6



ГУМИЛЕВ И ЕВРЕИ



Репутацию антисемита Гумилев, очевидно, приобрел еще в тридцатые годы. Правда, почти все сведения на этот счет нам известны только из одного источника – мемуаров Эммы Герштейн.


В конце июня 1934 года Эмма Герштейн приехала в Ленинград. Остановилась она на Васильевском острове, в квартире Евгения Эмильевича Мандельштама, брата Осипа Эмильевича. Позвонила от него в дом на Фонтанке. Евгений Эмильевич это слышал: «Вы говорили с сыном Анны Андреевны? Остерегайтесь его, у него могут быть нехорошие знакомства… Вообще… я бы не хотел… из моей квартиры…»


Уже в 1937-м ленинградские родственники, не знавшие о любовной связи Эммы и Льва, сразу насторожились: «Ты бываешь в Шереметевском дворце? Там живут одни черносотенцы. Мы знаем – у нас есть там коекакие знакомые. А ты у кого бываешь? У Ахматовой? О, избегай ее сына…» Но Эмма не только не прислушалась к советам, а даже принимала Гумилева на квартире своей двоюродной сестры «в большом холодном доме на Гре ческом проспекте». Сестра тоже предостерегала Эмму от «черносотенства Левы».


За что же молодой Гумилев приобрел репутацию черносотенца? Слухи и подозрения надо подтверждать доказательствами: репутации часто складываются на пустом месте.


В тридцатые годы московское окружение Гумилева состояло в основном из евреев. В Москве Гумилев, как мы помним, останавливался или у Ардовых, или у Мандельштамов, или у Герштейн. Эмма несколько лет была верной подругой Льва. С Осипом Эмильевичем Мандельштамом Гумилев дружил несколько месяцев, вплоть до ареста поэта.


Правда, наряду с друзьями-евреями у Гумилева появились и евреи-враги, от профессора Бернштама до заведующего спецчастью ЛГУ Шварцера, который написал Гумилеву чудовищную характеристику. Но у Гумилева и русских врагов хватало. Более того, молодой Лев, с таким трудом поступивший в университет, по словам Ахматовой, которые дошли до нас в передаче Герштейн, повторял: «"Теперь я понимаю евреев", имея в виду процентную норму для евреев при поступлении в университет в царской России».


Но осенью 1935-го, незадолго до своего ареста, Гумилев скажет Эмме: «Прими православие». Точно так же уже в конце сороковых Гумилев будет склонять к перемене веры свою новую подругу Марьяну Гордон, тоже еврейку.


В январе 1938 года Гумилев в разговоре с Эммой, между прочим, заметил: «Как глупо делают люди, которые рожают детей от смешанных браков. Через каких-нибудь восемь лет, когда в России будет фашизм, детей от евреев нигде не будут принимать, в общество не будут пускать, как метисов или мулатов».


Из текста никак не следует, будто Гумилев считал фашизм для России благом, а расовую сегрегацию – достижением. Напротив, этот мрачный и, к счастью, не оправдавшийся прогноз можно было бы и вовсе не упоминать, если бы он не перекликался с поздним, начала восьмидесятых годов разговором Гумилева и его знакомого, старшеклассника из Новосибирска, а затем студента филфака МГУ Андрея Рогачевского. Умудренный опытом Лев Николаевич поучал молодого друга: «…никогда не женитесь на еврейке. В этом нет никакого антисемитизма. Просто до войны сие было неактуально, а теперь принимает всё большее значение. Выиграть Вы вряд ли что-нибудь выиграете, а проиграть можете всё. Опасность эту не надо недооценивать, потому что все они сексапильны и замаскированы».


Насчет сексапильности евреек Гумилеву, конечно, виднее, для нас важно другое: связь между высказываниями двадцатипятилетнего молодого человека (Гумилев в январе 1938-го) и семидесятилетнего доктора наук (Гумилев в начале восьмидесятых).


Когда в лагере Гумилев «за хулу на пресвятую Богородицу» вызвал на дуэль Сергея Снегова и предложил ему выбрать секундантов, тот предложил «Штишевского или Федю Витенза». На это Гумилев ответил: «Витенз не подойдет, он еврей». Что это? Пережиток дворянского высокомерия? Почему еврей не годится в секунданты, чем он хуже немца, русского или поляка?
Впрочем, Гумилева военных и первых послевоенных лет в антисемитизме как будто никто и не думал подозревать. Среди его знакомых по-прежнему было немало евреев. Евреи встречались и среди его новых солагерников. Как мы помним, уголовники даже приняли Гумилева за еврея. Впрочем, Льва Николаевича это привело в ярость: «Если только этот тип еще раз обзовет меня жидом… я ему яйца оборву!..»


После возвращения из лагеря и вплоть до конца шестидесятых у Гумилева не переводились если не друзья-евреи, то по крайней мере хорошие знакомые. Историк Ренессанса Матвей Гуковский вместе с Артамоновым покровительствовал Гумилеву в Эрмитаже и даже защищал его монографию «Хунну» от критики востоковедов. Поэт Матвей Грубиян по-дружески советовал Гумилеву заняться переводами. Историк-русист, сотрудник Публичной библиотеки Даниил Альшиц познакомился с Гумилевым еще в 1956-м. Они вместе ходили обедать в ресторане «Северный» на Садовой улице, обсуждали вопросы древнерусской истории. От Альшица Гумилев и почерпнул идею датировать «Слово о полку Игореве» XIII веком, хотя сам Гумилев, как мы помним, пошел гораздо дальше. Альшиц присутствовал и на защите Гумилева, где увидел редактора издательства «Восточная литература» Тамару Мельникову, свою будущую жену. Даже много лет спустя Даниил Натанович называл Гумилева «человеком высочайшей эрудиции, глубокого тонкого ума и яркой талантливости», удивлялся, как Гумилев, чья жизнь с самого детства «была переполнена и незаслуженными огорчениями, и тяжелы ми душевными переживаниями, не говоря уже о многочисленных мучениях в тюрьмах и лагерях», сумел сохранить доброжелательность, улыбчивость и чувство юмора.
Вряд ли еврей стал бы писать так о закоренелом антисемите. Иосиф Бродский, не раз встречавшийся с Гумилевым в середине шестидесятых, тоже не упоминал о его антисемитизме.


Правда, уже в 1966 году Ирина Пунина отговаривала Евгению Самойловну Ласкину, сотрудницу журнала «Москва», встречаться с Гумилевым, потому чтоде «Лев Николаевич не любит евреев». Но когда Ласкина пересказала этот слух Лидии Корнеевне Чуковской, та усомнилась: «Правда это о Леве? Или нарочно распускаемая ложь?»


Во время «пунических войн» на стороне Гумилева выступили Надежда Мандельштам, Иосиф Бродский, Эмма Герштейн, Анатолий Найман и даже Михаил Ардов – практически все «еврейское окружение» Ахматовой, кроме Виктора Ардова. Эмма Гер штейн в суде так непреклонно защищала права Гумилева, что кто-то из «гумилевского» лагеря предложил читать ее фамилию как «Фрауштейн», то есть «фрау камень».


Но в шестидесятые годы Гумилев еще не разорвал отношений с друзьями-евреями. Напротив, евреи оставались в числе самых близких к нему людей. Эмма Герштейн запомнила характерный эпизод. Это было в тот самый день, когда тело Ахматовой привезли в Ленинград: «Гроб выносят и ставят на грузовик. На его высокой платформе уже стоит сын Ахматовой Лев Николаевич. В это время Надя (Н.Я.Мандельштам. – С.Б.) безоглядно бросилась к Леве, и там, на высокой платформе грузовика, они обнялись и плакали».


Правда, в восьмидесятые годы Гумилев как будто позабудет о помощи ахматовских друзей-евреев. Напротив, именно евреев он обвинит в своей ссоре с матерью. Достанется даже Эмме Герштейн. Ирину Пунину, своего заклятого врага, Гумилев тоже уличит в связях с мировым еврейством: «…всё имущество моей матери, как вещи, так и то, что дорого для всего Советского Союза, — ее черновики, было захвачено ее соседкой Пуниной (по мужу Рубинштейн) и присвоено ею себе».


Роман Альбертович Рубинштейн, человек милейший, особой роли в «пунических войнах» не сыграл. Судя по воспоминаниям Анатолия Наймана, муж Пуниной был скорее фигурой комической. Но Гумилев принципиально подчеркнул «еврейский след» в таком важном для него деле.


Фразу о «Пуниной (по мужу Рубинштейн)» Гумилев произнес в 1987 году, ему исполнилось уже семьдесят пять лет. Известно, что с годами одни пороки исчезают, другие же разрастаются, как поганые грибы. Гумилев семидесятых – восьмидесятых вновь обрел дурную репутацию. На сей раз не без оснований.
Михаил Давидович Эльзон, даже работая над первым научным изданием стихов Николая Гумилева, не решился обратиться к его сыну именно из-за репутации Льва Николаевича: «…я не рискнул в свое время обратиться к человеку, любимым высказыванием которого (по легенде) было: "Русскому больному – русский врач" (свидетельство заведующего редакцией издательства "Наука" В.Л.Афанасьева)».


Если верить радиожурналистке Людмиле Стеклянниковой, Гумилев даже говаривал, будто «у Сталина было одно правильное дело – дело врачей».
Встречались у Гумилева и другие высказывания в том же духе, но это самое поразительное. Он был уверен, что евреи всех талантливых русских «берут на заметку» и «не дают им ходу», по этой причине не дают хода и его трудам. Сергею Семанову, известному русскому националисту, Гумилев сказал однажды: «Вы же понимаете, почему меня так поносят евреи?»


Разговоры с Рогачевским, Семановым и Стеклянниковой относятся к первой половине восьмидесятых, когда труды Гумилева ругали и не пускали в печать почти исключительно русские – Новосельцев, Плетнева, Бромлей, Козлов, Ковальченко, Рыбаков, Чивилихин, Кузьмин, причем трое последних были русскими почвенниками, националистами. Евреи-гонители, евреи-критики или остались в прошлом (Бернштам), или появятся в будущем (Лурье, Шнирельман, Янов), но сама связь между национальностью и приверженностью к теории этногенеза, мягко говоря, сомнительна.


В сознании многих русских антисемитов тех лет еврейство соединялось с масонством. Название либеральной газеты перестроечных времен «Московские новости» Гумилев переиначивал в «Масонские новости», а Маргарет Тэтчер считал масоном «очень высокого ранга». Андрей Рогачевский записал несколько высказываний Льва Николаевича о зловещей роли масонов в русской истории: «"Пушкина погубили масоны (когда он [вступая в их общество] давал клятву, думал – это игрушки). Он писал патриотические вещи. Ему поставили ультиматум: или пиши то, что нам нужно, или мы объявим тебя стукачом. <…> Смерть Пушкина была выгодна только масонам – не царю же и не Бенкендорфу!" Я спросил, кому конкретно. В ответ прозвучало: "Например, Чаадаеву. Он был западником, принял католичество"».


Путь из евреев в масоны, а из масонов в католики изумляет, ведь масоны как раз были врагами католичества, а уравнивать западничество, еврейство и масонство и вовсе нелепо.


Быть антисемитом у нас – значит быть изгоем, непорядочным, «нерукопожатным» человеком, поэтому Инна Мееровна Прохорова в своих воспоминаниях о Льве Николаевиче решительно возражает всем недоброжелателям: «Нет ничего более чуждого Л.Н., чем антисемитизм…» Защищая Гумилева, Прохорова перекладывает ответственность на плечи Натальи Викторовны: «…не будучи в состоянии подняться до него – она постаралась опустить его до рупора собственных банальных националистических мыслей…» Рогачевский вспоминает, как после рассказа Гумилева о походе хазарского полководца Песаха на Киев Наталья Викторовна тут же прокомментировала: «Вот видишь, Лев, эти песахи уже тогда нам вредили!» Рогачевский, впрочем, не поддержал идею о «вредном влиянии» жены, но поведал о другой версии, ходившей тогда в кругах, близких ко Льву Николаевичу: на воззрения Гумилева «сатанинское влияние» оказал его «секретарь», некто К., под которым угадывается ученик Гумилева Константин Иванов.


Я не верю в сказки о «вредном влиянии», испортившем «хорошего человека». Гумилеву в год знакомства с Натальей Викторовной было за пятьдесят, с Ивановым он познакомился в 1976 году – Льву Николаевичу было уже за шестьдесят. Он всегда оставался человеком волевым, упрямым, убежденным в собственной правоте, и свои идеи Гумилев готов был отстаивать «от Сорбонны включительно до костра исключительно».


Эмма Герштейн прямо называла Льва Гумилева «антисемитом» и приписывала его антисемитизм влиянию бабушки, Анны Ивановны Гумилевой. Эмма Григорьевна знала Гумилева лучше, чем кто-либо другой, к ее словам стоит прислушаться.


Следствие по делу Николая Гумилева вел чекист Якобсон, а все «Таганцевское дело» курировал Яков Саулович Агранов (Соренсон), которого сам Дзержинский называл «инквизитором». Вот и получается, что русского поэта погубили два еврея.[47]


Как могла Анна Ивановна относиться к убийцам своего сына? Что она могла сказать своему внуку, который вскоре после гибели отца почувствовал, что значит быть сыном контрреволюционера? Мы, конечно, знаем, что роль евреев, грузин, латышей в революции 1917 года велика, но все-таки это была именно русская революция и русский народ сыграл в ней роль исключительную, решающую. Среди следователей ЧК, ОГПУ, НКВД встречались русские, поляки, латыши, грузины. Дзержинский, Берзин, Ежов были не лучше и не добрее Агранова, Френкеля или Ягоды. Но легко говорить нам сейчас, легко анализировать спустя девяносто лет. А что должна была думать бедная Анна Ивановна? Как нам ее осудить?


Гумилева воспитали в благоговении к отцу. Как же он мог относиться к его убийцам? Конечно, он понимал, что преступления нескольких чекистов нельзя распространять на весь народ, но ведь человеком управляет не только рассудок, но и чувства.


Пепел Клааса, пепел сожженного отца стучал в грудь Тиля Уленшпигеля. «Пепел» расстрелянного отца стучал в груди Льва Гумилева. Поэтому он так легко и так надолго запоминал зло, если оно было сделано ему евреем. И так же легко забывал добро, сделанное другим евреем. Он как будто позабыл самоотверженность Эммы Герштейн, помощь Матвея Гуковского, дружбу с Осипом Мандельштамом, но зато помнил чекиста Аксельрода, который арестовал его в октябре 1935-го, помнил профессора Бернштама, помнил заведующего спецчастью Шварцера, помнил старшего лейтенанта Финкельштейна.


К счастью для всех, Гумилев не узнал об одной истории, которая произошла на могиле Ахматовой поздней осенью 1968 года. Мы помним, что Гумилев как раз установил на кладбище в Комарове памятник своей матери. А несколько недель или даже дней спустя в Комарово приехали Бродский и Найман. Отправились на ахматовскую могилу.


Из книги Анатолия Наймана «Рассказы об Анне Ахматовой»: «Мы увидели над ней новый крест, махину, огромный, металлический, той фактуры и того художественного исполнения, которые царили тогда во вкусах, насаждаемых журналом "Юность" и молодежными кафе. К одной из поперечин был привинчен грубый муляж голубки из дешевого блестящего свинца или цинка. Рядом валялся деревянный крест, простой, соразмерный, стоявший на могиле со дня похорон. <…> Это было оскорбительно и невозможно, как ослепляющая глаз пощечина. И мы принялись выдирать новый, чтобы поставить старый. Земля была промерзшая, крест вкопан глубоко, ничего у нас не получилось».


Вернувшись в Ленинград, Найман и Бродский рассказали эту историю Жирмунскому. Престарелый академик понял, какой беды удалось избежать. Он встал и перекрестился: «Какое счастье! Два еврея вырывают православный крест из могилы – вы понимаете, что это значит?»


Перекрестимся и мы вслед за Жирмунским. Бог уберег. Страшно представить реакцию Гумилева, страшно подумать, какие последствия имел бы легкомысленный поступок двух молодых поэтов.


Когда стихи Николая Гумилева вышли в «Большой серии "Библиотека поэта"», М.Д.Эльзон все-таки принес книгу Льву Николаевичу. Дело было, видимо, уже в 1989 году, у Гумилева младшего как раз вышла новая монография – «Древняя Русь и Великая степь». Но Гумилев долго не хотел дарить ее Эльзону, и лишь 17 декабря 1989-го сменил гнев на милость, и даже подписал: «Дорогому Михаилу Давидовичу Эльзону от автора. Л.Гумилев».


Однажды они сидели со Львом Николаевичем на кухне, у Гумилева из глаз текли слезы: «Михаил Давидович, я не виноват, что у моего отца и у меня все следователи были евреи и меня очень больно били». Хотя у Льва Николаевича следователи были по преимуществу русскими, по крайней мере носили вполне русские фамилии. Вряд ли Андрей Кузьмич Бурдин, Иван Никитич Меркулов или Василий Петрович Штукатуров были хорошо замаскированными иудеями. Фамилия Бархударьян тоже отнюдь не еврейская. Но Льву Гумилеву было довольно и следователей, погубивших его отца.


Впрочем, есть и еще одна версия. Почему бы не применить к «еврейскому вопросу» Гумилева его собственную гипотезу о комплиментарности? Быть может, он не случайно так быстро поссорился с Бернштамом, так внезапно попал в опалу у Финкельштейна?


Трудно сказать, ведь к Эмме Герштейн в тридцатые годы у него не было неприязни, и с Ардовыми Гумилев тогда дружил. Дружеские отношения с Н.Я.Мандельштам, дамой резкой и ядовитой, Гумилев сохранял очень долго. Несмотря на «дурную» репутацию Гумилева, которая к 1980 году уже прочно сложилась, Надежда Яковлевна приглашала его и Наталью Викторовну в гости: «Милые Наташа и Левка! <…> Приехали бы – было бы очень мило. Левка ведь доктор наук и многокнижный человек: туда на такси за трешку, обратно – поездом». Письмо Надежда Яковлевна завершала своей обычной в таких случаях фразой: «Целую вас обоих».


Так что природной юдофобии, то есть отрицательной комплиментарности к евреям, у Гумилева все-таки не было.
Видимо, росток антисемитизма появился еще в детские годы. Несколько десятилетий он не развивался, но и не погибал, не исчезал никогда. А в последние двадцать пять лет жизни этот росток разросся, созрел, дал плоды, в том числе и плоды творческие.


Создается впечатление, будто бы с годами Гумилев относился к евреям все хуже, что сказывалось и на его научных работах. Между тем сама теория Гумилева позволяет совершенно разрушить антисемитские мифы, от «кровавого навета» до «всемирного еврейского заговора». Более того, теория Гумилева непротиворечиво объясняет истоки и причины антисемитизма. Не зря Сергей Семанов, издатель и публицист, летописец русского национального движения, однажды запальчиво бросил Гумилеву: «Ваш бытовой антисемитизм вполне уживается со служением Сиону».


Но отбросим эмоции Гумилева, оставим только железную логику его теории межэтнических контактов. Современные евреи – суперэтнос, то есть система из нескольких относительно близких друг другу этносов: сефарды, ашкенази и т. д. Контакты на суперэтническом уровне всегда болезненны, вспомним историю «варварских царств» в Поднебесной, Украину при Хмельницком или Индию времен Аурангзеба, когда могущественное государство Великих Моголов начало разваливаться из-за взаимной враждебности индусов и мусульман. Из примеров поближе – Югославия и Кавказ.


Столкновение суперэтносов, если оно длится десятилетия или столетия, всегда трагично. Но евреи привыкли жить в условиях такого контакта если не с Навуходоносора, то уж точно со времени Иудейских войн. Трагедия продолжалась из столетия в столетие. Постоянная жизнь в агрессивном, враждебном окружении закалила народ, сделала его устойчивым, но эти же свойства способствовали взаимному отторжению евреев и других народов, с которыми вместе им приходилось жить: немцев, французов, поляков, украинцев, русских, даже англичан. Комплиментарность евреев с большинством европейских этносов оказалась отрицательной. Правых и виноватых здесь не найти, отношения между народами не определяются волей отдельных людей, а казнить историю и природу мы не в силах.


Нет народов-преступников. И сам Гумилев в своей самой скандальной, едва ли не антисемитской работе в конце концов возвращается к логике своей теории: «Может показаться, что агрессия в интересах купеческой верхушки иудейской общины, произведенная руками хорезмийских наемников и воинственных русов, была плодом злой воли хазарских царей Вениамина, Аарона и Иосифа. <…> Но если мы попытаемся осудить за создавшуюся ситуацию иудейскую общину Хазарии, то немедленно встанет вопрос: а чего было ждать?»


Культуролог Константин Фрумкин с удивлением заметил, что теория Гумилева не позволяет свалить все беды народа (Фрумкин писал о русских) на происки евреев или козни Запада. Если у русских и евреев комплиментарность отрицательная (хотя я, например, в этом не уверен), то из теории Гумилева неизбежно следует, что вины еврейского народа в этом нет, как нет и вины народа русского.


Этногенезом и межэтническими контактами управляет не воля злодеев, интриганов, манипуляторов, а объективные закономерности, за которыми, возможно, стоят законы природы.


Значит, все сказки о всемирном заговоре, все фальшивки вроде «Протоколов сионских мудрецов» на самом деле ничего не стоят.
Случай с евреями оказался не каким-то странным, не виданным в мировой истории исключением. Антисемитизм – лишь частный случай отрицательной комплиментарности, примеров которой в истории – не сосчитать.


Однако теория Гумилева оправдывает народы, а не отдельных людей. Неприязнь немца к еврею или еврея к немцу – не преступление, ведь мы не считаем преступлением любовь или антипатию. Но вот если немец убьет еврея или донесет на него в гестапо, то это будет уже преступление, которое нельзя оправдать никакими закономерностями этногенеза.


Части 1, 2, 3, 4, 5


http://historicaldis.ru/blog/43751870477/Vyikrutasyi-gumilyo...


http://historicaldis.ru/blog/43777695122/Vyikrutasyi-gumilyo...


http://historicaldis.ru/blog/43435799368/Vyikrutasyi-gumilyo...


http://historicaldis.ru/blog/43935970850/Vyikrutasyi-gumilyo...


http://historicaldis.ru/blog/43881420722/Vyikrutasyi-gumilyo...

Картина дня

наверх