Особенности политической борьбы в Монгольской империи в XIII в.

Казалось бы, Чингис-хан обладал абсолютной полнотой власти, но уже в процессе разворачивающихся завоеваний он почувствовал, что расширение империи чревато и появлением сепаратизма. В1221 г. три брата — Джучи, Чагатай и Угэдэй — взяли Ургенч, столицу Хорезма, и из добычи не выделили доли отцу. Чингис-хан не хотел принимать их после этого, и лишь ближайшим соратникам — Мухали, Боорчу и Шихи-Ху-туху удалось немного смягчить хана. Он принял сыновей, но жёстко отчитал. На схожей почве происходит обострение его отношений со старшим сыном.

Джучи первый получил улус, играл важную роль при хане и как многие считают, проявил признаки сепаратизма.

Выборы преемника интересны тем, что на них впервые произошло столкновение интересов центра и улусов. Воля Чингиса нуждалась в подкреплении, которое далось нелегко. С одной стороны, наметилась борьба за ханский престол iii некоторым косвенным данным на это место претендовал самый младший, при этом достаточно амбициозный Толуй, с другой — уже проявляются интересы образовавшихся улусов — к их выразителю можно отнести Чагатая, который делает ставку на слабого хана и поддерживает покладистого Угэдэя, конечно, ссылаясь на волю Чингис-хана.

Намереваясь править собственным улусом, он предпочитал Толую — прекрасному полководцу и, видимо, потенциально сильному правителю — слабого брата, которым можно было бы управлять.

Любопытно, что во время похода в Китай в 1231 г. Толуй, бывший при Угэдэе, сказал такую фразу: «Блаженной памяти родитель наш, государь, Чингис-хан, выбрав тебя, старший брат мой и царь, выбрав, как выбирают мерина, и, ошупав, как ошупывают барана, тебе лично указал на великий царский престол и на твоё величество возложил всенародное бремя. А мне ведь повелено только быть возле хана, старшего брата, чтобы будить его от сна и напоминать позабытое. И если б теперь я не уберёг тебя, то кого же стал бы будить от сна и напоминать позабытое. И именно сейчас я заступлю своего брата и государя, когда на самом деле с ним ещё ничего не случилось, но все монголы уже полны сиротской скорби, а китайцы — ликования. Я ломал хребет у тайменя, я сокрушал хребет у осетра. Я побеждал пред лицом твоим, я сражался и за глазами. Высок я станом и красив лицом». Можно истолковать данную речь, приписываемую Толую, как наличие у него великоханских амбиций, которым, впрочем, не суждено было сбыться.

Все вопросы и законы Угэдэй согласовывал с Чагатаем или с участием всех Чингизидов. Т. е. выбор Угэдэя означал стремление Чингис-хана сохранить родовой принцип управления, чего могло и не получиться, выбери он амбициозных его братьев. Этот коллективизм тоже должен был сохранить целостность империи, также как коллективное участие всех Чингизидов в походах.

Возведение Гуюка на трон после смерти Угэдэя — это, фактически, попытка создать единую упорядоченную систему наследования и, соответственно, укрепление центральной власти. Но опереться Гуюку было не на кого. Только Чагатаиды, соперничавшие с Джучидами, могли поддержать Гуюка, но и то лишь на время. Так что за Гуюком был только собственный юрт — Монголия. И вот наиболее сильный улус — улус Джучи — бросил ему вызов. Поводом для этого стал тот факт, что Бату не явился на курултай по избранию Гуюка в 1245 г., сославшись на слабое здоровье9. Попытка привести его к покорности — карательный поход против Бату в 1248 г. закончился в результате подозрительно внезапной смерти Гуюка.

Теперь очень многое зависело от того, кто сядет в Каракоруме — будет ли центр считаться с интересами улусов или попытается подчинить их. Бату сделал ставку на род Толуя — Толуидьг не имели собственного улуса и нуждались в поддержке. Бату, с одной стороны, был заинтересован в целостности империи — ведь это в целом сохранение мощи монголов, но с другой, место великого хана всё равно будет занято, и было важно, чтобы это был свой человек.

После смерти Гуюка организатором нового курултая был Бату. Он призвал всех Чингизидов в свой улус, но потомки Угэдэя и Чагатая отказались прибыть, утверждая, что согласно традиции, курултай должен быть проведён в коренном юрте — на Ононе и Керулене. И Бату провёл в 1250 г. подготовительный курултай с участием Джучидов и Толуидов, где произошло выдвижение Менгу на ханский трон. А в 1251 г., когда был организован созыв великого курултая в Монголии, Бату отправил на него своих младших братьев Берке и Буха-Тимура с большим войском для поддержки своего кандидата. Но и туда потомки Угэдэя и Чагатая не прибыли. Берке запросил указаний у Бату, и тот дал указание, опиравшееся на реальную военную силу, посадить на белый войлок Менгу, а тех Чингизидов, кто не явится за нарушение ясы — закона Чингис-хана — казнить. В результате Менгу был избран, а попытавшиеся противодействовать этому потомки Угэдэя и Чагатая были казнены.

Нельзя сказать, что даже на столь подконтрольном Бату курултае не было разногласий. Элджидай (сын Хачиуна, младшего брата Чингиса), ссылаясь на слова Чингиса о том, что править должен род Угэдэя, «пока есть от него хоть кусок мяса, который если травой обернуть и корова не съест, и если жиром обернуть, то и собака не съест», то всё равно он должен править. На это возразил Хубилай, младший брат Менгу, сказавший, что род Угэдэя сам первый нарушил ясу Чингиса. Ведь Угэдэй завещал передать власть своему внуку Ширему-ну, а её захватил Гуюк.

Менгу, по крайней мере, поначалу, оправдывал надежды Бату. Он хотя и вовсе не был его марионеткой, но пока правил, не вмешивался в дела улуса Джучи и даже сдерживал порывы своего брата Хулагу, который уже устремился на завоевание Ирана и далее неизбежно должен был столкнуться с Джучи-дами в Закавказье. Бату использовал Менгу в уничтожении Чагатаидов, но прикрывал его тылы, помогал в процессе завоевания Китая. Центр империи в это время уже не мог существовать без поддержки улусов.

Менгу, конечно, не был абсолютно покорен Бату на посту великого хана. Об этом и речи не могло быть. Просто они оба были нужны друг другу. Менгу нужен был могущественный союзник для обеспечения целостности империи, Бату нужен был союзник на ханском столе, который не затрагивал бы интересы улуса Джучи. Менгу мог свободно действовать во всех направлениях, кроме западного.

Венцом борьбы центра и улусов стало противостояние Хубилая и Ариг-Буги. Борьба двух братьев, безусловно, кроме прочего, была борьбой между монгольской традицией править, «сидя на коне», из центра и улусной политикой закрепления на завоёванных территориях. Хубилай уже, по сути, выступал как император Юань, а не как Монгольский каган.

В новых условиях Ариг-Буга не имел серьёзной опоры. Он попытался воспользоваться тем, что находился в Монголии, когда основные войска во главе с Хубилаем вели войну против Сун. Нахождение в коренном юрте, по мнению традиционалиста, давало ему право на главенство. Были, конечно, посланы приглашения на курултай всем чингизидам, но Ариг-Буга со сторонниками решили избирать, не дожидаясь их прибытия. Официально было объявлено, что улус Джучи, Хулагу и прочие поддерживают его. А Хубилай в Китае провёл свой курултай, хотя тоже объявил о его поддержке со стороны других улусов. Ариг-Буга — сторонник традиций — думал, что, опираясь на монгольский улус, он имеет больше прав. А Хубилай в этих условиях мог опереться только на Китай и монгольские войска, там находящиеся, и он порвал с традициями. Хубилай победил, и вместе с ним победила улусная система. Формально он ещё отправлял назначения правителям других улусов, но реально никак на них не влиял.

Можно отметить ещё один важный фактор, который влиял на политическую жизнь в империи, — роль ближайших ханских советников. Она менялась в процессе завоевательной политики: сначала они — боевые друзья юности, преданностью заслужившие свои места. Их наследники — это уже чиновники на службе, и о былой близости, конечно, здесь говорить не приходится.

Часто опытные командующие ставились по статусу выше даже Чингизидов. Субудай, Урянхатай, Мухали, Боорчу — их голос в важнейших вопросах звучал весомо. А в военных походах нередко был решающим. Так, Менту, направляя войска против Сун, ставил крупнейшего своего полководца Урянхатая на один уровень с собственным братом Хубилаем в вопросах командования.


Но что следует выделить особо как новый фактор политической жизни, появившийся в процессе завоеваний, так это роль местной знати. С завоеванием многочисленных народов и появлением улусов их монгольским правителям неизбежно приходится опираться на местную знать, без чего невозможно было этими улусами управлять. Большинство народов были оседлыми или полуосёдлыми, опыта управления которыми у монголов не было. А при этом неизбежно приходилось считаться с интересами местной знати, которая этот фактор использовала в своих интересах.

Елюй Чуцай, бывший чиновник династии Цзинь, защищал интересы китайского населения, русские князья Ярослав Всеволодович и Александр Ярославич использовали Бату для внутренней борьбы и для защиты от имперской политики Каракорума. Когда сначала в имперскую столицу Каракорум поехал сын великого князя владимирского Константин Ярославич, а сам Ярослав ездил в Сарай, великий каган Гуюк счёл это оскорблением — великий князь поехал к Бату, а в Монголию послал сына. Именно это, возможно, стало причиной отравления Ярослава в Каракоруме, когда тот всё-таки прибыл к Гуюку. Этим, возможно, и объясняется ориентация Александра Невского на Бату. Ему нужна была защита от империи, а Бату нужен был союзник против Гуюка.

Александр Ярославич получил в Каракоруме ярлык на разорённый киевский удел, а его младший брат, Андрей, — стольный Владимир. Между братьями возникла вражда, и Александр сделал ставку на Бату как противника имперского центра. Карательная Неврюева рать 1252 г., кроме прочего, была частью политического противостояния улуса Джучи и Каракорума. Александр мог бы и сам справиться с братом, но тогда он посягнул бы на волю великого хана, что могло привести к карательным акциям. Пусть это сделает Бату.

Александр поехал в Орду к Бату с жалобой на брата, заодно обвинив его в неплатежах дани. Бату тоже сделал ставку не на ставленника Каракорума Андрея, а на Александра. Хотя в самом Каракоруме в это время уже сидел Менгу, но Андрея-то поставила вдова Гуюка Огуль-Гаймиш в 1248-1249 гг. В результате Неврюева рать ликвидировала зависимость от Каракорума и переподчинила Русь Орде. Разворачивалась новая улусная политика, которая была уже не связана с общеимперскими делами.

Махмуд Ялвач добивался привилегии для мусульманских купцов и максимально использовал торговые возможности, которые обеспечивала империя. Джувейни и Рашид ад-Дин, ставшие видными чиновниками при Хулагуидах, также использовали монголов для защиты персидских интересов в борьбе с арабами, и их не смущали различия в религиях.

Роль местной знати увеличивалась ещё и потому, что воинские контингенты в улусах теперь уже не были чисто монгольскими, и даже были монгольскими в меньшей степени. Их интересы нельзя было не учитывать. Конечно, везде этот фактор проявлялся в разной степени. В наибольшей мере он сказывался в улусах Чагатая и степных владениях Джучи, где монголы активно включали в свои подразделения тюркские контингенты. В меньшей — в оседлых странах — Китае, Иране, Руси, но и там роль его была велика. Впоследствии близость отношений ордынских правителей с московскими князьями была не только в интересах последних.

При рассмотрении политической борьбы в Монгольской империи нельзя пройти мимо участия в ней женщин. Неоднократно женщины в империи играли важную политическую роль. Оэлун и Бортэ (мать и жена Чингис-хана соответственно) — в возвышении Чингиса. Идею о выборе наследника Чингис-хану подсказала его жена татарка Есуй. Причём сделала она это в довольно невежливой форме, намекнув, что он невечен. Чингис признал справедливость её слов и даже попенял своим ближайшим соратникам, что они не напомнили ему о бренности сущего

. Меркитка Дорэгэнэ, вдова Угэдэя, привела к власти Гуюка, Огуль-Гаймиш регентствовала после смерти своего мужа Гуюка. Р. Ю. Почекаев предполагает, что причиной возвышения Вату, который не был ни самым старшим, ни самым удачливым среди сыновей Джучи, было влияние Бортэ, поскольку мать Бату — Уки-хатун — была из племени хунгират, из которого происходила и сама Бортэ.

В монгольском кочевом обществе женщины традиционно имели больший вес, нежели во многих странах Востока. Можно также упомянуть о стремлении женщин продвинуть на престол своих детей в условиях многожёнства.

Говоря о специфике политической жизни в Монгольской империи, можно выделить основные её моменты. Прежде всего, хотелось бы отметить, что родовые принципы всегда имели важное значение в политической жизни. Это естественно, поскольку кочевая организация сохранялась, и именно она служила базисом для завоеваний.

Можно также видеть, что важной составляющей политической борьбы было противостояние имперского центра и улусов. При этом улусная организация неизбежно взяла верх над централизацией в процессе завоеваний — отсюда и распад империи.

Завоевания привели к разбуханию империи, и управлять ею централизованно из Монголии не имелось никакой возможности — улусная организация была неизбежна. К этому подталкивал и первоначально принцип семейного владения всей империей. Но появление улусов столь же неизбежно привело к расхождению их интересов с интересами центра. Тем более что центр играл роль классического паразита, а улусным правителям приходилось благоустраивать своё новое владение. Именно поэтому местная знать поддерживала улусных правителей против Каракорума, раз уж приходилось выбирать какое-то из зол.

Цитируется по: В.В. Мигин. Особенности политической борьбы в Монгольской империи в XIII в.

Источник ➝

Как появились рабыни-славянки в средневековой Европе

Когда говорят о славянках в рабстве, то мы сразу представляем белокурых полуобнаженных девушек в роскошных восточных сералях, рядом с вальяжными султанами в чалмах и черными евнухами в фесках. Но оказывается, наши соплеменницы томились не только в гаремах Стамбула, Бахчисарая и Марракеша, но и в замках и домах Флоренции, Венеции, Мадрида и Барселоны.

Государства, населенные славянскими племенами, долгие столетия страдали от нападений кочевников с востока и юга. Всадники в халатах орудовали не только в приграничных землях — они доходили до Москвы и Киева, грабя и уводя население в плен целыми городами.

 

Количество захваченных в рабство людей измерялось десятками тысяч и все они вскоре оказывались в Кафе на главном невольничьем рынке Крыма. Из владений крымских правителей часть рабов отправлялась дальше, на юг и восток, а часть — на запад, в христианскую Европу. Там ценились, в основном, русские и украинские девушки, статные и светловолосые.

Некоторое время основным поставщиком девушек, захваченных в плен на Руси, были генуэзцы, которым принадлежали крупнейшие города Крыма. Кочевники за бесценок отдавали девушек торговцам людьми, а те их выгодно перепродавали. Позже, когда полуостров отвоевали мусульмане, этот бизнес перешел в их компетенцию, но для невольников ничего не поменялось.

Несмотря на то что рабов в Средние века по ценности приравнивали к скоту, к красивым девушкам-невольницам отношение было совсем иное. Следы побоев, излишняя худоба или, не дай Бог, болезнь, значительно снижали ценность рабыни на рынке, поэтому их старались беречь.

Город Перпиньян

Южная французская провинция Руссильон и ее столица Перпиньян стали для европейцев аналогом крымской Кафы. Сюда привозили рабов из разных уголков Старого света и предлагали покупателям на нескольких невольничьих рынках. Основным «товаром» Руссильона были работники для сельского хозяйства, добычи ресурсов или строительства, но были здесь и красивые славянки, которых приобретали для того, чтобы сделать наложницами, служанками в доме или кормилицами.

Киевский историк XIX столетия Иван Лучицкий в своем исследовании «Русские рабы и рабство в Руссильоне в XIV и XV вв.» довольно подробно описал, как происходил торг, какими были цены на наших женщин и какова была их судьба после продажи.

Ученый писал, что девушек, привезенных с Украины, Московии, Польши и Литвы называли русинками, независимо от национальности, и ценились они дороже других. Если за негритянку были готовы отдать 40 ливров, а за красивую эфиопку 50, то цена славянок начиналась от 60 ливров. Верхний порог назвать было невозможно, так как известен случай, когда девушка с Руси была продана в Руссильоне за 2093 французских ливра.

Это огромная для средневековой Европы сумма, ведь в то время всего за один ливр можно было арендовать на год дом в центре города с конюшней и прислугой. Новый дом в XV веке стоил 20-30 ливров, а строительство замка обходилось в 40-45 тысяч этих золотых монет.

В чем секрет такой высокой цены? В первую очередь европейцы были готовы платить за красоту русинок, которой не было равных в мире. А кроме этого, многие девушки быстро себя окупали при использовании в качестве кормилиц. Вот что писал об этом Лучицкий:

Рабыню русскую, всегда молодую покупали безусловно, и затем по истечении известного времени ее ребенок или дети продавались или отсылались в приют, а она сама уступалась во временное пользование другому лицу в качестве, большею частью, кормилицы… Это было делом крайне выгодным для рабовладельца. Покупая за весьма высокую плату русскую рабыню, рабовладелец легко выручал свои затраты путем найма ее на время. Особенно улучшились в этом отношении его шансы, когда в Перпиньяне (столице провинции Руссильон) вошло со второй половины XV века во всеобщую моду держать русских кормилиц. 

Историк Василий Ключевский упоминал в одном из своих ученых трудов тот факт, что колыбельные на русском, украинском, польском и литовском языках были слышны на берегах как Черного, так и Средиземного моря.

Невольница русинка, прислуживающая в доме, могла стать своеобразным показателем высокого статуса хозяина и его отменного вкуса. В городском архиве Флоренции сохранилось письмо одной знатной дамы своему сыну, в котором она настоятельно рекомендовала ему приобрести русскую девушку:

Мне пришло на мысль, что раз ты женишься, тебе необходимо взять рабыню… Если ты имеешь это намерение, напиши какую… Татарку, которые все выносливы в работе, или черкешенку, отличающуюся, как и все ее соплеменники здоровьем и силой, или русинку, выдающуюся своей красотой и сложением…

В документах того времени часто встречается упоминание от «белых татарках», при этом имена у этих девушек были славянские. Похоже на то, что работорговцы так называли девушек, привезенных из Тартарии — далекой холодной земли, расположенной на северо-востоке.

В эпоху позднего средневековья, в XVII столетии, несмотря на тягу европейцев к просвещению, работорговля никуда не исчезла. Крым в то время уже был татарским и сам хан и его мурзы имели огромные доходы от невольничьих рынков. Посол Великого княжества Литовского в Крымском ханстве Михалон Литвин, увидел у Перекопа колоссальное количество людей, непрерывным потоком следующих на полуостров. Их было так много, что дипломат засомневался, остался ли хоть кто-нибудь живой в тех краях, откуда их пригнали.

В XVI-XVII столетиях ни у польских королей, ни у царей Московии не было достаточно сил, чтобы воевать с крымским ханом. На Руси проблему пленных хоть частично, но решали путем выкупа, который собирали со всех по принципу налога. Он назывался «полоняничные деньги» и официально взымался с 1551 по 1679 год. Сумма налога сначала варьировалась в зависимости от ежегодных расходов на выкуп невольников, а затем стала фиксированной — 2 рубля с сохи.

В XVII веке, когда османская угроза нависла над всей Европой, христиане стали более сплоченными. Православных перестали считать еретиками и язычниками, а признавали как людей, знающих Христа, но заблудших в своей вере. Торговля славянскими рабынями пошла на спад, так как христианство порицает продажу единоверцев. Несмотря на это, работорговля полностью не исчезла и русинок можно было иногда встретить на невольничьих рынках.

Руины крепости Кафа (Феодосия)

Но в XVII веке стали фиксироваться и первые счастливые истории возвращения женщин из рабства. Записи такого рода делались в монастырях, куда бывших невольниц отправляли для исповеди и совершения других церковных таинств. Священнослужители выясняли у женщин, какие грехи они совершали на чужбине и как блюли свою веру.

Одна из таких монастырских записей описывает судьбу девушки по имени Екатерина, которую угнали в неволю ногайские татары в 1606 году. Невольница была продана в Крым, откуда ее через 15 лет вызволили запорожцы. Екатерина прошла долгий пеший путь до Путивля, где ее ждал настоящий допрос в монастыре. После всех формальностей она продолжила свое путешествие и вернулась домой, в деревню деревни Речки, неподалеку от Коломны.

Молчанский монастырь в Путивле. Построен в XVI веке

Дома Екатерину никто не ждал, так все считали ее мертвой. Муж женщины женился второй раз, но церковники присудили ему воссоединиться с чудесным образом спасшейся супругой. В монастырской книге эта история записана так:

Катерина сказала веры татарской не держала, по середам и по пятницам и в великие посты мясо едала…, вышла на Путивль в великий пост в нынешнем году, и той вдове Катерине выискался муж Богдашко Елизарьев, и тому Богдашку велено жить с первой женою Катериною, а с другою женою, на которой после ее женился, с Татьяною, велено ему распуститца.

Также хорошо известна история русской девушки Феодоры, которую также в 17 лет увели в неволю ногайцы. Она рассказала, что враги увезли ее в Кафу, где продали в Стамбул. Там ее хозяином стал богатый еврей. Юная невольница отказалась принять чужую веру, но пила и ела с семьей хозяина. Со временем еврей продал ее армянину, а от того рабыня попала к знатному турку. Тот склонял ее принять ислам, но не смог сломить ее веры. 

В монастыре Феодора рассказала, что избавление к ней пришло в лице русского парня Никиты Юшкова, который выкупил ее из рабства. Они обвенчались в одной из христианских церквей Стамбула и них родились сыновья Фрол и Афанасий, которых также крестили в православие.

Такой вот неожиданный хэппи-энд. К сожалению, такие случаи были редкостью. Большинство девушек пропадали без вести на чужбине и домашние о них никогда больше не слышали.

В 1783 году русская армия отняла у татар Крым и невольничий рынок в Кафе, один из последних в Европе, перестал существовать. Центр работорговли переместился на Северный Кавказ, где торговля славянскими девушками отмечалась даже в XIX веке. С Кавказа в Турцию ежегодно доставлялось до 4 тысяч невольников, в том числе и женского пола.

Работорговля шла в основном по морю, чему усиленно препятствовал флот Российской империи. Бизнес этот стал крайне рискованным и невыгодным, а спрос на невольников сильно упал. На рубеже XVIII и XIX веков британский путешественник Эдмонд Спенсер писал:

В настоящее время, вследствие ограниченной торговли между жителями Кавказа и их старыми друзьями, турками и персами, цена женщин значительно упала… получить жену можно на очень легких условиях — ценность прекрасного товара падает от огромной цены сотен коров до двадцати или тридцати.

Несмотря на то что невольничий рынок в Руссильоне перестал существовать столетия назад, историки имеют немало информации о его оборотах, благодаря нотариальным актам купли-продажи. Известно, что доля славянок, проданных в рабство, там составляла 22% от общего числа невольников. Но на юге Франции не смогли превзойти рынок в Кафе, через который прошли в общей сложности 3 миллиона жителей Украины, Московии и Польши.  Примерно половина этих несчастных была девушками.

Янтарь, молоко и навоз: как лечились во Львове во время средневековых эпидемий

Загружается...

Картина дня

))}
Loading...
наверх